Встали не бужены вышли не прошены

Содержание

Кому на Руси жить хорошо

Широкая дороженька,
Березками обставлена,
Далёко протянулася,
Песчана и глуха.
По сторонам дороженьки
Идут холмы пологие
С полями, сенокосами,
А чаще с неудобною,
Заброшенной землей;
Стоят деревни старые,
Стоят деревни новые,
У речек, у прудов…
Леса, луга поёмные,
Ручьи и реки русские
Весною хороши.
Но вы, поля весенние!
На ваши всходы бедные
Невесело глядеть!
«Недаром в зиму долгую
(Толкуют наши странники)
Снег каждый день валил.
Пришла весна – сказался снег!
Он смирен до поры:
Летит – молчит, лежит – молчит,
Когда умрет, тогда ревет.
Вода – куда ни глянь!
Поля совсем затоплены,
Навоз возить – дороги нет,
А время уж не раннее —
Подходит месяц май!»
Нелюбо и на старые,
Больней того на новые
Деревни им глядеть.
Ой избы, избы новые!
Нарядны вы, да строит вас
Не лишняя копеечка,
А кровная беда!..
С утра встречались странникам
Все больше люди малые:
Свой брат крестьянин-лапотник,
Мастеровые, нищие,
Солдаты, ямщики.
У нищих, у солдатиков
Не спрашивали странники,
Как им – легко ли, трудно ли
Живется на Руси?
Солдаты шилом бреются,
Солдаты дымом греются, —
Какое счастье тут?..
Уж день клонился к вечеру,
Идут путем-дорогою,
Навстречу едет поп.
Крестьяне сняли шапочки,
Низенько поклонилися,
Повыстроились в ряд
И мерину саврасому
Загородили путь.
Священник поднял голову,
Глядел, глазами спрашивал:
Чего они хотят?
«Небось! мы не грабители!» —
Сказал попу Лука.
(Лука – мужик присадистый,
С широкой бородищею,
Упрям, речист и глуп.
Лука похож на мельницу:
Одним не птица мельница,
Что, как ни машет крыльями,
Небось не полетит.)
«Мы мужики степенные,
Из временнообязанных,
Подтянутой губернии,
Уезда Терпигорева,
Пустопорожней волости,
Окольных деревень:
Заплатова, Дырявина,
Разутова, Знобишина,
Горелова, Неелова —
Неурожайка тож.
Идем по делу важному:
У нас забота есть,
Такая ли заботушка,
Что из дому повыжила,
С работой раздружила нас,
Отбила от еды.
Ты дай нам слово верное
На нашу речь мужицкую
Без смеху и без хитрости,
По совести, по разуму,
По правде отвечать,
Не то с своей заботушкой
К другому мы пойдем…»
– Даю вам слово верное:
Коли вы дело спросите,
Без смеху и без хитрости,
По правде и по разуму,
Как должно отвечать,
Аминь!.. —
«Спасибо. Слушай же!
Идя путем-дорогою,
Сошлись мы невзначай,
Сошлися и заспорили:
Кому живется весело,
Вольготно на Руси?
Роман сказал: помещику,
Демьян сказал: чиновнику,
А я сказал: попу.
Купчине толстопузому, —
Сказали братья Губины,
Иван и Митродор.
Пахом сказал: светлейшему,
Вельможному боярину,
Министру государеву,
А Пров сказал: царю…
Мужик что бык: втемяшится
В башку какая блажь —
Колом ее оттудова
Не выбьешь: как ни спорили,
Не согласились мы!
Поспоривши – повздорили,
Повздоривши – подралися,
Подравшися – одумали:
Не расходиться врозь,
В домишки не ворочаться,
Не видеться ни с женами,
Ни с малыми ребятами,
Ни с стариками старыми,
Покуда спору нашему
Решенья не найдем,
Покуда не доведаем
Как ни на есть – доподлинно:
Кому жить любо-весело,
Вольготно на Руси?
Скажи ты нам по-божески:
Сладка ли жизнь поповская?
Ты как – вольготно, счастливо
Живешь, честной отец?..»
Потупился, задумался,
В тележке сидя, поп
И молвил: – Православные!
Роптать на Бога грех,
Несу мой крест с терпением,
Живу… а как? Послушайте!
Скажу вам правду-истину,
А вы крестьянским разумом
Смекайте! —
«Начинай!»
– В чем счастие, по-вашему?
Покой, богатство, честь —
Не так ли, други милые?
Они сказали: «Так»…
– Теперь посмотрим, братия,
Каков попу покой?
Начать, признаться, надо бы
Почти с рожденья самого,
Как достается грамота поповскому сынку,
Какой ценой поповичем
Священство покупается,
Да лучше помолчим!
. . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . .
Дороги наши трудные,
Приход у нас большой.
Болящий, умирающий,
Рождающийся в мир
Не избирают времени:
В жнитво и в сенокос,
В глухую ночь осеннюю,
Зимой, в морозы лютые,
И в половодье вешнее —
Иди – куда зовут!
Идешь безотговорочно.
И пусть бы только косточки
Ломалися одни, —
Нет! всякий раз намается,
Переболит душа.
Не верьте, православные,
Привычке есть предел:
Нет сердца, выносящего
Без некоего трепета
Предсмертное хрипение,
Надгробное рыдание,
Сиротскую печаль!
Аминь!.. Теперь подумайте,
Каков попу покой?..
Крестьяне мало думали.
Дав отдохнуть священнику,
Они с поклоном молвили:
«Что скажешь нам еще?»
– Теперь посмотрим, братия,
Каков попу почет?
Задача щекотливая,
Не прогневить бы вас?..
Скажите, православные,
Кого вы называете
Породой жеребячьею?
Чур! отвечать на спрос!
Крестьяне позамялися,
Молчат – и поп молчит…
– С кем встречи вы боитеся,
Идя путем-дорогою?
Чур! отвечать на спрос!
Кряхтят, переминаются,
Молчат!
– О ком слагаете
Вы сказки балагурные,
И песни непристойные,
И всякую хулу?..
Мать попадью степенную,
Попову дочь безвинную,
Семинариста всякого —
Как чествуете вы?
Кому вдогон, как мерину,
Кричите: го-го-го?..
Потупились ребятушки,
Молчат – и поп молчит…
Крестьяне думу думали,
А поп широкой шляпою
В лицо себе помахивал
Да на небо глядел.
Весной, что внуки малые,
С румяным солнцем-дедушкой
Играют облака:
Вот правая сторонушка
Одной сплошною тучею
Покрылась – затуманилась,
Стемнела и заплакала:
Рядами нити серые
Повисли до земли.
А ближе, над крестьянами,
Из небольших, разорванных,
Веселых облачков
Смеется солнце красное,
Как девка из снопов.
Но туча передвинулась,
Поп шляпой накрывается —
Быть сильному дождю.
А правая сторонушка
Уже светла и радостна,
Там дождь перестает.
Не дождь, там чудо Божие:
Там с золотыми нитками
Развешаны мотки…
«Не сами… по родителям
Мы так-то…» – братья Губины
Сказали наконец.
И прочие поддакнули:
«Не сами, по родителям!»
А поп сказал: – Аминь!
Простите, православные!
Не в осужденье ближнего,
А по желанью вашему
Я правду вам сказал.
Таков почет священнику
В крестьянстве. А помещики…
«Ты мимо их, помещиков!
Известны нам они!»
– Теперь посмотрим, братия,
Откудова богачество
Поповское идет?..
Во время недалекое
Империя Российская
Дворянскими усадьбами
Была полным-полна.
И жили там помещики,
Владельцы именитые,
Каких теперь уж нет!
Плодилися и множились
И нам давали жить.
Что свадеб там игралося,
Что деток нарождалося
На даровых хлебах!
Хоть часто крутонравные,
Однако доброхотные
То были господа,
Прихода не чуждалися:
У нас они венчалися,
У нас крестили детушек,
К нам приходили каяться,
Мы отпевали их.
А если и случалося,
Что жил помещик в городе,
Так умирать наверное
В деревню приезжал.
Коли умрет нечаянно,
И тут накажет накрепко
В приходе схоронить.
Глядишь, ко храму сельскому
На колеснице траурной
В шесть лошадей наследники
Покойника везут —
Попу поправка добрая,
Мирянам праздник праздником…
А ныне уж не то!
Как племя иудейское,
Рассеялись помещики
По дальней чужеземщине
И по Руси родной.
Теперь уж не до гордости
Лежать в родном владении
Рядком с отцами, с дедами,
Да и владенья многие
Барышникам пошли.
Ой холеные косточки
Российские, дворянские!
Где вы не позакопаны?
В какой земле вас нет?
Потом статья… раскольники…
Не грешен, не живился я
С раскольников ничем.
По счастью, нужды не было:
В моем приходе числится
Живущих в православии
Две трети прихожан.
А есть такие волости,
Где сплошь почти раскольники,
Так тут как быть попу?
Все в мире переменчиво,
Прейдет и самый мир…
Законы, прежде строгие
К раскольникам, смягчилися,
А с ними и поповскому
Доходу мат пришел.
Перевелись помещики,
В усадьбах не живут они
И умирать на старости
Уже не едут к нам.
Богатые помещицы,
Старушки богомольные,
Которые повымерли,
Которые пристроились
Вблизи монастырей.
Никто теперь подрясника
Попу не подарит!
Никто не вышьет воздухов…
Живи с одних крестьян,
Сбирай мирские гривенки,
Да пироги по праздникам,
Да яйца о Святой.
Крестьянин сам нуждается,
И рад бы дать, да нечего…
А то еще не всякому
И мил крестьянский грош.
Угоды наши скудные,
Пески, болота, мхи,
Скотинка ходит впроголодь,
Родится хлеб сам-друг,
А если и раздобрится
Сыра земля-кормилица,
Так новая беда:
Деваться с хлебом некуда!
Припрет нужда, продашь его
За сущую безделицу,
А там – неурожай!
Тогда плати втридорога,
Скотинку продавай.
Молитесь, православные!
Грозит беда великая
И в нынешнем году:
Зима стояла лютая,
Весна стоит дождливая,
Давно бы сеять надобно,
А на полях – вода!
Умилосердись, Господи!
Пошли крутую радугу2
Крутая радуга – к вёдру; пологая – к дождю.

На наши небеса!
(Сняв шляпу, пастырь крестится,
И слушатели тож.)

Главное не терять чувство собственного достоинства

Активные темы

  • В мировой торговле теперь кто сильнее, тот и прав. (4)

    tougi Инкубатор 14:13

  • Юные балерины высмеяли Волочкову во время неудачного выступления (75)

    Dagur Видео 14:13

  • «Силачи в алкоголичках» — японцы в шоке от встречи с русскими во… (66)

    Неждалигады Инкубатор 14:13

  • Антивирус Avast продавал данные 400 млн пользователей (32)

    Ziepchens Инкубатор 14:13

  • Шарлиз Терон. Свежие фотки (95)

    Игорь59 Картинки 14:13

  • врача осудят за смерть мальчика из-за опоздания на работу (37)

    Куклус Инкубатор 14:13

  • пздц (32)

    MM10 Инкубатор 14:13

  • Интеграция (200)

    Batalay Картинки 14:13

  • Медведев поручил снизить порог беспошлинного ввоза посылок до €2… (1)

    LoloKoko Инкубатор 14:13

  • С какой целью она это сделала? (49)

    DreamRichi Инкубатор 14:13

  • Солнце в зимнем лесу. (34)

    прапорщик71 Инкубатор 14:13

  • Российская компания подмяла под себя половину мирового рынка (4)

    VitaliiKot Инкубатор 14:13

  • Мама, мы все тяжело больны, мама я знаю, мы все сошли с ума… (30)

    НечтоИзСети Инкубатор 14:13

  • Самый дорогостоящий элемент строительства любой железной дороги (92)

    DIMASS30 Картинки 14:13

  • В России появилось уже 3 памятника Ивану Грозному (12)

    pier555 Инкубатор 14:12

Старый дом. Куда стремится душа человека?

Обычно я приезжал туда летом. Добирался на переполненном шумной молодежью и селянами стареньком пятичасовом автобусе, по всем в той округе сельским ухабам и кочкам, жарким июльским или августовским днем. Уставший от долгой дороги и счастливый, переступал порог старого дома, крепко обнимал и расцеловывал сначала хлопочущую матушку, потом растерянную бабулю и, скинув пыльную от дороги обувь, немного стесняясь и не зная, как себя вести, шел в зал.

Первым делом я узнавал знакомый с детства запах. Одновременно легкий запах сырости большого дома и прожаренного жарким солнцем дня. Запах еще недавно теплого очага, бабушкиных пирогов, жареной картошки — любимого с детства крестьянского блюда. Еще пахло сушеными грибами, сосновой смолой и дымом из печи. Особенно врезался в память мне сосновый дым из местных печей в округе, но это было уже чуть позже, когда с осени начинали топить печи и «грубки», небольшие домашние печи, и по округе пеленой расползался пьянящий, с характерным лесным ароматом дым, который мне тогда особенно полюбился.

Зал, в который я входил, был в тот час привычно залит морем янтарных бликов от заходящего на той стороне жаркого солнца. Мириады солнечных искр были разлиты по полу и стенам, играли на колышущихся от вечернего ветерка занавесках, ослепляли невыспавшиеся с дороги глаза. Янтарные блики на полу и стенах, мерный, удаляющийся цокот лошадиных копыт по асфальту и едва слышные мелодичные переливы на местной «мове» за балконом убаюкивали, подтверждали, что все это не сон, что я вернулся, я снова здесь. Слегка кружили голову и делали саму смерть не страшной и даже почему-то немного желанной.

Пройдя через зал, я выходил на балкон, отворив чуть шире обычного скрипучую, ту самую, как и в юности, дверь, высовывался далеко наружу. Жаркое летнее солнце клонилось к пыльному закату. Мимо по-селянски неторопливо тянулся местный люд. Кто-то вел, за веревку придерживая, корову, кто-то ехал на «ровере» (велосипеде) и задорно приветствовал всех, кто ему встречался на пути, кто-то пьяненько телепался сквозь теплый вечер и ни о чем не беспокоился, только изредка останавливаясь, чтобы по душам пообщаться с соседской собакой или обратить внимание на идущих мимо «жинок».

Сам дом когда-то стоял на самой окраине района, в метрах пятидесяти от которого была трасса, потом овраг, а за оврагом начинались «поля»: большие огороды с кукурузой и «гарбузами», которые тянулись чуть ли не до горизонта. Во всяком случае, я не знал, где «поля» оканчивались и что было за ними, так огромны они были.

Большой дом, тогда он казался мне почти огромным, непоколебимым и вечным. Построенный моим дедом для всей семьи, он был символом семейственности, надежности и уверенности в том, что все будет обязательно хорошо.

Рядом с домом также был небольшой собственный огород со всем необходимым: кусты картошки, вьющаяся фасоль, лопухи гарбузов, кукуруза. Рядом с домом другой дом, еще и еще. Все соседи были знакомыми, и входить друг к другу было принято без стука, лишь громко позвав хозяина на пороге.

«Сусидка, я вам тут молока свиженького принэсла!» или «Лександровна, дэржить трошки грибив. Був в лиси, трохи насбирав, ну и про вас згадав», — было обычным делом. Дверь открывалась, гостинцы оставлялись в прихожей, дверь закрывалась, иногда не дождавшись хозяйки, которая была на другом конце дома или вообще вышла куда-нибудь.

Теплыми вечерами народ выходил на двор, садился кто на скамейки, кто прямо так на траву или какой подвернувшийся камень. Лузгали семечки, закуривали, кто откупоривал бутылку пива, кто еще что покрепче. Разговаривали, общались до самого темна, пока на небе не зажигался яркий месяц и не вырисовывался Чумацкий шлях, он же Млечный путь.

По утрам в доме была другая прелесть: солнце заглядывало в окно уже с другой стороны, разрезая комнату спелыми лучами сквозь листья вишни под окном. Кисейная занавеска, как парус надуваясь, неспешно колыхалась на ветру у открытого окна. Ранний птичий гомон уже не давал дольше лежать в кровати тому, кому посчастливилось ночевать в этой комнате, и казалось, что нет ничего прекраснее такого вот утра, летнего утра в родном доме, в который ты вернулся.

Ворочаясь на огромных, тяжелых подушках, которые остались тогда только в украинских деревнях и селах, под которыми можно без труда было задохнуться, окажись ты случайно внизу, одновременно потягиваясь и продолжая видеть последний сон, я нехотя соскальзывал с высокой кровати и, еще до конца не проснувшись, сонный и одурманенный, брел на кухню, выглядывал в окно, брал из корзины самое большое яблоко и снова шел обратно.

Выходил на балкон, прислушивался к цокоту копыт и поскрипыванию телег, шуму редкой машины, шарканью ног по обочине. Вглядывался в высокое синее небо без облачка, слышал, как в саду жужжат пчелы, а в траве притаился соседский кот, и думал про себя, что если и есть на свете счастье, то оно должно быть непременно таким.

В детстве в доме все было прекрасно и все на своем месте. Ручная швейная машинка, которую бабушка смазывала маслом из настоящей масленки и на которой шила платья себе и подругам, возвышаясь, стояла в углу. Трехлитровые банки с яблоками и грушами, расставленные по антресолям, многочисленные бутылки с настойками на апельсиновой корке или корне калгана, какие-то пузырьки и баночки с наклеенными этикетками, вроде «для поясницы» или «от кашля», на грецком орехе, липе и березовой чаге, нити сушеных грибов, подвешенные в кладовке, от которых пьяняще пахло… В доме все было таинственно и гармонично, и все вызывало мой интерес. Сальвадор Дали, «Портрет бабушки Аны за шитьем», 1921 г.
Фото: artchive.ru

Стопки старых, почти старинных газет и книг, в которых рассказывалось о смелых пионерах, или журналы «Крокодил» и «Перец» за 1958 год, толстые альбомы с фотографиями, на которых с трудом можно было узнать и бабушку, и деда, и всех остальных.

Но время шло. Сменялись эпохи, менялись поколения. Сломавшуюся швейную машинку отдали на металлолом, а шкафчик из-под нее приспособили под подставку для щеток и прочих принадлежностей обихода. Постепенно пачки журналов и книг исчезли, а часть их перекочевала в старый сарай. Яблоки и груши в банках либо испортились, либо были съедены или выкинуты. Фотографии пожелтели, а альбомы поредели и были убраны в самый дальний угол.

Время шло и для дома. Со стен осыпалась штукатурка, двери начинали скрипеть, а окна все хуже и хуже открывались. Аромат бабушкиных пирогов и тепла очага вытеснили запахи сырости и старости. И только на потертых, давно не беленых стенах летними вечерами все так же играли янтарные блики заходящего солнца, и на рассвете комнату заливало летним солнцем, неумолимо напоминая о минулом счастье.

Мама была не в состоянии содержать старый дом, который постепенно выходил из строя, да и желания особого у нее, как я понимал, не было.

Я также все реже и реже наведывался в дом своих предков, а в последнее время и вовсе дела заставили меня забыть туда дорогу. Так прошло около десяти лет. Снова приехать туда меня вынудила смерть моей бабушки. Тогда, с трудом выкроив два дня, я приехал, чтобы проводить ее в последний путь.

Как сегодня помню, каким осиротевшим показался мне дом, как все в нем поменялось в тот осенний день. Больше не такой большой и теплый, он казался чужим, старым и вызывал смутное раздражение, словно живое существо, которое было когда-то молодым и здоровым, а теперь постарело и больше не дарит привычной радости.

Бабушка умерла осенью, а уже ранней весной дом купили. Купило какое-то семейство, чтобы уже через полгода его продать, как я узнал.

Когда я вернулся туда еще пять лет спустя и, конечно, захотел навестить те места, вспомнить молодость, я, как и предчувствовал, старого дома не нашел. Как я выяснил у дряхлой, полоумной старушки, в которой я с трудом узнал старую соседку, которая приносила нам молоко, дом с выгодой продали под снос. Каменные стены разобрали, а остальное вместе со старенькой мебелью и желтыми фотографиями по углам так и пустили под бульдозер.

Наше место тоже было не узнать. Земля, на которой были огороды, которые тогда тянулись до горизонта, были сплошь застроены новенькими, современными домами и особняками. Место, где по вечерам собирались наши соседи, я тоже не узнал, так все изменилось. Все было новое, все было чужое…

Я присел тогда в легком потрясении на какую-то скамейку — в том месте, где должен был быть наш дом, и предался, было, печальным воспоминаниям, но из дома напротив вышла какая-то молодая женщина с недовольным лицом и недружелюбно поинтересовалась, кого мне надо. Я не стал объяснять, ведь как тут объяснишь, что нужен мне был мой старый дом? А лишь поднялся на ноги и молча пошел обратно.

И только в памяти виделся мне все еще летний вечер с янтарными бликами в залитой солнцем комнате старого дома, в которой я был некогда так счастлив, мы все были счастливы в нашем доме. Счастлив, когда приезжал в тот старый дом, который теперь остался только в моей памяти и которому больше не быть никогда…

Теги: деревня, счастье, память

Приметы: что нельзя делать вечером и ночью

Почему в ночное время нельзя рассматривать улицу через окно, девушке вязать или вышивать после 12 ночи, открывать двери, если послышался странный звук, давать в долг деньги, делать уборку в доме, скандалить и ссорится и другие.

Некоторые приметы предостерегают от определенных действий в вечернее время, так как эти действия могут принести много неприятностей. Как только заходит солнце, просыпается нечистая сила, а с ней шутить нельзя.

Приметы связанные с вечерним и ночным временем

  1. Заниматься вечером или ночью уборкой жилища – дурной знак. Нельзя ни подметать, ни мыть полы, ни выносить мусор, иначе под угрозой окажется благополучие семейства.

2. Открывать двери и проверять, кто за ними находится, если послышался стук, шкрябание или другой подозрительный звук. Открыв двери, можно никого не обнаружить, но нечисть в это время проникнет в жилище.

3. Ссориться поздним вечером или ночью, употреблять нецензурные слова – плохая примета, особенно если в это время смотреть в небо. Таким образом можно навлечь на себя беды, болезни, избавиться от которых не получится в течение многих лет.

4. Заниматься шитьем, вязанием и вышиванием после 12 ночи нельзя. В противном случае девушка может лишиться красоты, потерять любимого человека и обрести массу неприятностей.

5. Проверять свои денежные запасы следует в дневное время, так как вечером нежелательно прикасаться к деньгам, чтобы не притянуть материальные проблемы. Особенно плохо – брать в долг или давать средства в долг вечером или ночью.

6. На ночь оставлять посуду грязной, согласно приметам, нельзя. Иначе она впитает в себя негатив, спровоцирует ссоры между домочадцами. Перед отходом ко сну необходимо убирать на столе и вымывать всю посуду.

7. Ночью через окно рассматривать улицу, двор – дурной знак. В темноте тени могут казаться невиданными существами, да и увидеть можно какую-то нечисть. В результате ночь наполнится кошмарами.

8. Рассматривать свое отражение в зеркале с наступлением вечера нежелательно, так как зеркало является своеобразным порталом, соединяющим мир живых и потусторонний мир. Через зеркало можно впустить к себе дьявольское существо.

9. Давать кому-то хлеб с солью в вечернее время – плохая примета, даже если это родственник или сосед по лестничной клетке. Это может стать причиной невезения для всех членов семьи.

10. Купаться ночью в водоеме или набирать из него воду запрещено, так как в темное время суток начинает проявлять активность водяной и его подопечные – русалки.

Если соблюдать все эти правила, то в дом никогда не проберется зло, а жизнь семьи будет гармоничной.

Рецензия на фильм «Оцепеневшие от страха»

В тихом одноэтажном пригороде Буэнос-Айреса творится неладное. В одном доме разбушевался полтергейст, сводя с ума хозяина жилплощади. В другом женщина слышит странные голоса из раковины в кухне, а вскоре становится жертвой убийства, совершенного абсолютно диким способом. Наконец, в третий дом возвращается с погоста сын хозяйки — школьник, на днях испустивший дух под колесами автобуса. Разбираться со всей этой потусторонней жутью придется местному полицейскому (у него когда-то были отношения с матерью погибшего мальчика) и трем пожилым исследователям паранормального, которые по одному отправляются на ночь в каждый из нехороших домов. Само собой, до утра дотянут не все.

Территория аргентинского хоррора — уже не terra incognita, как было сравнительно недавно, но веселое пестрое гетто, в опасных трущобах которого придумывают какой-нибудь «Снафф 102», а из более-менее благополучных районов отправляются прямиком в Голливуд снимать самый кассовый фильм ужасов всех времен и народов. Режиссер «Оцепеневших» Демиан Рунья застрял где-то между этими двумя полюсами, но определенно движется ко второму: технически скромная, но умная в плане сценария картина получила хорошую прессу и победила в хоррор-сегменте профильного киносмотра Fantastic Fest в Остине. «Оцепеневшие», конечно, напрашиваются на поиски приветов чуть ли не всем знаковым картинам о прорехе между нашим и потусторонним мирами (от «Полтергейста» и «Кладбища домашних животных» до «Паранормального явления» и «Заклятия»), однако копаться в аллюзиях и референсах нет никакой охоты. Рунья настолько уверенно рассказывает свою собственную историю, что лишь она и вызывает живой интерес, накрывая до почти полной невидимости синефильское второе дно.

Дмитрий Молчанов