Цитаты вино из одуванчиков

Книга со вкусом жизни… Подборка цитат и фраз из книги Рэя Брэдбери Вино из одуванчиков

Рэй Бредбери – писатель мирового уровня, его перу принадлежат увлекательные истории, наполнены вкусом жизни, правды и любви. Одним из таких произведений является Вино из одуванчиков. Мы подготовили для вас самые яркие и самые известные цитаты из книги. В этой подборке вы найдете высказывания о природе, о жизни, о любви и, конечно же, о лете.

Книга Вино из одуванчиков впервые издана в 1957 году. По мнению критиков, она наполнена автобиографическими моментами, в ней отражены взгляды и переживания своего автора. Главными героями произведения являются два мальчишки 10 и 12 лет. Читатель знакомится с героями, их родственниками и знакомыми, он переживает вместе с ними целое лето.

Помимо увлекательного сюжета, в книге много красивых описаний природы, которые побуждают читателя рисовать перед собой неповторимые пейзажи. Название книги тоже выбрано не просто так. Поскольку дедушка главных героев – Дугласа и Тома каждое лето готовит вино из одуванчиков, то этот напиток в семье невольно стал символом лета.

Ей казалось — дети бегут прочь под душистыми деревьями, унося в холодных пальцах её юность, незримую, как воздух.

Когда смотришь на детвору, понимаешь, что твое детство прошло…

Чтобы стать мужчинами, мальчишки должны странствовать, всегда, всю жизнь странствовать.

Как по мне, так, наоборот, они еще в юности должны найти свое пристанище.

Я всегда считала, что истинную любовь определяет дух, хотя тело порой отказывается этому верить.

Тело и душа часто думают по-разному.

Они видят назад много дальше, чем мы с тобой когда – нибудь увидим вперед.

Смотреть нужно всегда только вперед, оглядываться назад просто незачем.

Никогда не позволяй никому крыть крышу, если это не доставляет ему удовольствия.

Все, что делает человек, он должен делать с удовольствием.

Июньские зори, июльские полдни, августовские вечера — все прошло, кончилось, ушло навсегда и осталось только в памяти. Теперь впереди долгая осень, белая зима, прохладная зеленеющая весна, и за это время нужно обдумать минувшее лето и подвести итог. А если он что-нибудь забудет — что ж, в погребе стоит вино из одуванчиков, на каждой бутылке выведено число, и в них — все дни лета, все до единого.

У каждого осталось что-то, что напоминает нам об ушедшем лете…

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе — лучшего лекарства не придумаешь.

Слезы смывают тяжесть с души.

Вы можете получить все, что вам нужно, если только это вам и вправду нужно.

Желание сильнее возможностей, поэтому, стоит только захотеть…

В такие дни, как сегодня, мне кажется что я буду один.

Какое-то неутешительное желание…

Вино из одуванчиков — пойманное и закупоренное в бутылки лето.

Фотографии — это тоже увековеченные моменты лета.

На свете пять миллиардов деревьев, и под каждым деревом лежит тень…

А представьте, сколько на свете людей… И у каждого человека тоже есть своя тень…

Он остался опустошенный, как банка из-под светлячков, которую он, сам того не замечая, положил с собой в кровать, когда пытался заснуть…

Мы часто делаем что-то на автомате, сами того не замечая…

Некоторые люди слишком рано начинают печалиться, — сказал он. — Кажется, и причины никакой нет, да они, видно, от роду такие. Уж очень все к сердцу принимают, и устают быстро, и слезы у них близко, и всякую беду помнят долго, вот и начинают печалиться с самых малых лет. Я-то знаю, я и сам такой.

Кто-то каждую мелочь принимает близко к сердцу, а кто-то и на важный момент внимания не обратит…

Ты всегда хочешь оставаться такой, какой была прежде, а это невозможно: ведь сегодня ты уже не та.

Человеку свойственно меняться не то что каждый день, в нем могут происходить изменения даже каждую минуту, а то и секунду.

Ищи друзей, расшвыривай врагов!

Друзей не ищут, их дарит жизнь.

Кто скажет, где кончается город и начинается лесная глушь? Кто скажет, город врастает в нее или она переходит в город?

Пожалуй, часто нельзя определить точные границы ни в жизни, ни в природе.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал — в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток; поднеси его к губам — и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

В прохладные осенние дни очень хочется прижать к себе кусочек лета.

Дай вам волю, вы бы издали закон об устранении всех мелких дел, всех мелочей. Но тогда вам нечего было бы делать в перерыве между большими делами и пришлось бы до исступления придумывать себе занятия, чтобы не сойти с ума.

Мелочи, именно они, и приводят к нужным выводам.

Сейчас мелочи кажутся вам скучными, но, может, вы просто еще не знаете им цены, не умеете находить в них вкус?

Обращайте внимание на мелочи, они могут быть для вас очень важными.

Солнце не просто взошло, оно нахлынуло как поток и переполнило весь мир.

Солнце своими объятиями охватывает всю Вселенную.

Родители иногда забывают, как они сами были детьми.

Но как родители они просто обязаны предостерегать детей, скрывая то, что сами делали точно также…

Если бежишь, время точно бежит с тобой. Есть только один – единственный способ хоть немного задержать время: надо смотреть на все вокруг, а самому ничего не делать!

В работе время проходит незаметно, в ожидании оно еле тянется.

Любовь — это когда хочешь переживать с кем-то все четыре времени года. Когда хочешь бежать с кем-то от весенней грозы под усыпанную цветами сирень, а летом собирать ягоды и купаться в реке. Осенью вместе варить варенье и заклеивать окна от холода. Зимой — помогать пережить насморк и долгие вечера…

Любовь не зависит ни от времени года, ни от погоды за окном.

Доброта и ум — свойства старости. В двадцать лет женщине куда интересней быть бессердечной и легкомысленной.

Так что учтите, если вы подобрели и поумнели — вы на пороге старости…)

Хлеб с ветчиной в лесу — не то что дома. Вкус совсем другой, верно? Острее, что ли… Мятой отдает, смолой…

На природе всегда и аппетит лучше, и еда вкуснее.

Улыбайся, не доставляй беде удовольствия.

Улыбка притягивает добро и отпугивает зло.

Утро было тихое, город, окутанный тьмой, мирно нежился в постели. Пришло лето, и ветер был летний — теплое дыхание мира, неспешное и ленивое. Стоит лишь встать, высунуться в окошко, и тотчас поймешь: вот она начинается, настоящая свобода и жизнь, вот оно, первое утро лета.

Не успеваешь оглянуться, как первое утро лета переходит в первое утро осени.

Она села рядом с ним на качели, в одной ночной сорочке, не тоненькая, как семнадцатилетняя девочка, которую ещё не любят, и не толстая, как пятидесятилетняя женщина, которую уже не любят, но складная и крепкая, именно такая, как надо, — таковы женщины во всяком возрасте, если они любимы.

Женская фигура красива тогда, когда нет лишних килограммов, и есть на что посмотреть.

Каждый человек для себя — один-единственный на свете. Один-единственный, сам по себе среди великого множества других людей, и всегда боится.

У каждого из нас есть свои страхи.

Вино из одуванчиков. Самые эти слова — точно лето на языке. Вино из одуванчиков — пойманное и закупоренное в бутылки лето.

Как же хочется взять с собой частичку лета и перенести ее в осень.

Да неужто молодые женщины станут говорить как я! Это придет позднее. Во-первых, они для этого слишком молоды. И во-вторых, большинство молодых людей до смерти пугаются, если видят, что у женщины в голове есть хоть какие-нибудь мысли. Наверно, вам не раз встречались очень умные женщины, которые весьма успешно скрывали от вас свой ум.

Если женщина умна и красива, то мужчины начинают ее бояться.

Куст сирени лучше орхидей. И одуванчики тоже, и чертополох. А почему? Да потому, что они хоть ненадолго отвлекают человека, уводят его от людей и города, заставляют попотеть и возвращают с небес на землю. И уж когда ты весь тут и никто тебе не мешает, хоть ненадолго остаешься наедине с самим собой и начинаешь думать, один, без посторонней помощи.

Цветы, которые растут в природе, намного красивее комнатных, ведь они, как никто другой, естественны!

Жужжание этой косилки — самая прекрасная мелодия на свете, в ней вся прелесть лета, без нее я бы ужасно тосковал, и без запаха свежескошенной травы тоже.

Но все же пение птиц куда прекраснее этой косилки.

Когда идешь пешком, есть время оглядеться вокруг, заметить самую малую красоту.

Пешие прогулки открывают глаза на окружающую нас красоту.

Лето любят все. С ним так тяжело расставаться и так хочется взять его с собой. Осенью и зимой, как никогда хочется взять что-нибудь такое, что напоминало бы о лете. Цитаты из книги Рэя Брэдбери Вино из одуванчиков – это как раз то, что напомнит вам о лете.

LiveInternetLiveInternet

Величко Роман. «Аура» фрагмент

У американского писателя Рея Брэдбери есть повесть о лете, и называется она “Вино из одуванчиков”. В общем-то, она не о природе. Но, во-первых, все равно отличная книжка, и если вам уже 12 лет или больше — обязательно прочтите (главному ее герою, Дугласу, как раз двенадцать)! А во-вторых — очень уж замечательно про одуванчики сказано.

Утро было тихое, город, окутанный тьмой, мирно нежился в постели. Пришло лето, и ветер был летний — тёплое дыханье мира, неспешное и ленивое. Стоит лишь встать, высунуться в окошко, и тотчас поймёшь: вот она начинается, настоящая свобода и жизнь, вот оно, первое утро лета.

— Дедушка, они уже созрели?

Дедушка поскрёб подбородок.

— Пятьсот, тысяча, даже две тысячи — наверняка. Да, да, хороший урожай. Собирать легко, соберите все…

— Ура!

Мальчики заулыбались и с жаром взялись за дело. Они рвали золотистые цветы, цветы, что наводняют весь мир, переплескиваются с лужаек на мощеные улицы, тихонько стучатся в прозрачные окна погребов, не знают угомону и удержу и все вокруг заливают слепящим сверканием расплавленного солнца.

— Каждое лето они точно с цепи срываются, — сказал дедушка. — Пусть их, я не против. Вон их сколько, стоят гордые, как львы. Посмотришь на них подольше — так и прожгут у тебя в глазах дырку. Ведь простой цветок, можно сказать, сорная трава, никто ее не замечает, а мы уважаем, считаем: одуванчик — благородное растение.

Они набрали полные мешки одуванчиков и унесли вниз, в погреб. Вывалили их из мешков, и во тьме погреба разлилось сияние. Винный пресс дожидался их, открытый, холодный. Золотистый поток согрел его. Дедушка передвинул пресс, повернул ручку, завертел — быстрей, быстрей, — и пресс мягко стиснул добычу…

Сперва тонкой струйкой, потом все щедрее, обильнее побежал по желобу в глиняные кувшины сок прекрасного жаркого месяца; ему дали перебродить, сняли пену и разлили в чистые бутылки из-под кетчупа — и они выстроились рядами на полках, поблескивая в сумраке погреба.

…Вино из одуванчиков — пойманное и закупоренное в бутылки лето. И теперь, когда Дуглас знал, по-настоящему знал, что он живой, что он затем и ходит по земле, чтобы видеть и ощущать мир, он понял еще одно: надо частицу всего, что он узнал, частицу этого особенного дня — дня сбора одуванчиков — тоже закупорить и сохранить; а потом настанет такой зимний январский день, когда валит густой снег, и солнца уже давным-давно никто не видел, и, может быть, это чудо позабылось, и хорошо бы его снова вспомнить, — вот тогда он его откупорит! Ведь это лето непременно будет летом нежданных чудес, и надо все их сберечь и где-то отложить для себя, чтобы после, в любой час, когда взду-маешь, пробраться на цыпочках во влажный сумрак и протянуть руку…

И там, ряд за рядом, будут стоять бутылки с вином из одуванчиков — оно будет мягко мерцать, точно раскрывающиеся на заре цветы, а сквозь тонкий слой пыли будет поблескивать солнце нынешнего июня. Взгляни сквозь это вино на холодный зимний день — и снег растает, из-под него покажется трава, на деревьях оживут птицы, листва и цветы, словно мириады бабочек, затрепещут на ветру. И даже холодное серое небо станет голубым.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал — в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток; поднеси его к губам — и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

— Теперь — дождевой воды!

Конечно, здесь годится только чистейшая вода дальних озер, сладостные росы бархатных лугов, что возносятся на заре к распахнувшимся навстречу небесам; там, в прохладных высях, они собирались чисто омытыми гроздьями, ветер мчал их за сотни миль, заряжая по пути электрическими зарядами. Эта вода вобрала в каждую свою каплю еще больше небес, когда падала дождем на землю. Она впитала в себя восточный ветер, и западный, и северный, и южный и обратилась в дождь, а дождь в этот час священнодействия уже становится терпким вином.

Дуглас схватил ковш, выбежал во двор и глубоко погрузил его в бочонок с дождевой водой.

— Вот она!

Вода была точно шелк, прозрачный, голубоватый шелк. Если ее выпить, она коснется губ, горла, сердца мягко, как ласка. Но ковш и полное ведро надо отнести в погреб, чтобы вода пропитала там весь урожай одуванчиков струями речек и горных ручьев.

Даже бабушка в какой-нибудь февральский день, когда беснуется за окном вьюга и слепит весь мир и у людей захватывает дыханье, — даже бабушка тихонько спустится в погреб. Наверху в большом доме будет кашель, чиханье, хриплые голоса и стоны, простуженным детям очень больно будет глотать, а носы у них покраснеют, точно вишни, вынутые из наливки, — всюду в доме притаится коварный микроб.

И тогда из погреба возникнет, точно богиня лета, бабушка, пряча что-то под вязаной шалью; она принесет это «что-то» в комнату каждого болящего и разольет — душистое, прозрачное — в прозрачные стаканы, и стаканы эти осушат одним глотком. Лекарство иных времен, бальзам из солнечных лучей и праздного августовского полудня, едва слышный стук колес тележки с мороженым, что катится по мощеным улицам, шорох серебристого фейерверка, что рассыпается высоко в небе, и шелест срезанной травы, фонтаном бьющей из-под косилки, что движется по лугам, по муравьиному царству, — все это, все — в одном стакане!

Да, даже бабушка, когда спустится в зимний погреб за июнем, наверно, будет стоять там тихонько, совсем одна, в тайном единении со своим сокровенным, со своей душой, как и дедушка, и папа, и дядя Берт, и другие тоже, словно беседуя с тенью давно ушедших дней, с пикниками, с теплым дождем, с запахом пшеничных полей, и жареных кукурузных зерен, и свежескошенного сена. Даже бабушка будет повторять снова и снова те же чудесные, золотящиеся слова, что звучат сейчас, когда цветы кладут под пресс, — как будут их повторять каждую зиму, все белые зимы во все времена. Снова и снова они будут слетать с губ, как улыбка, как нежданный солнечный зайчик во тьме.

Вино из одуванчиков. Вино из одуванчиков. Вино из одуванчиков.

– Ага, то – то! – И Джейн подмигнула Тому и Элис. – Никто не видел!

– Да погоди же! – Миссис Бентли схватила девочку за руку. – Таким вещам верят без всяких доказательств. Когда – нибудь вы будете такие же старые, как я. И вам тоже люди не станут верить. Они скажут: «Нет, эти старые вороны никогда не были ласточками, эти совы не могли быть иволгами, эти попугаи не были певчими дроздами». Да, да, придет день – и вы станете такими же, как я!

– Ну нет, – ответили девочки. – Ведь правда этого не может быть? – спрашивали они друг друга.

– Вот увидите, – сказала миссис Бентли. А про себя думала: господи боже, дети есть дети, а старухи есть старухи, и между ними пропасть. Они не могут представить себе, как меняется человек, если не видели этого собственными глазами.

– Вот ты, – обратилась она к Джейн, – неужели ты не замечала, что твоя мама с годами меняется?

– Нет, – ответила Джейн. – Она всегда была такая, как теперь.

И это правда. Когда живешь все время рядом с людьми, они не меняются ни на йоту. Вы изумляетесь происшедшим в них переменам, только если расстаетесь надолго, на годы. И миссис Бентли вдруг показалось, что она целых семьдесят два года мчалась в грохочущем черном поезде, и вот наконец поезд остановился у вокзала и все кричат:

«Ты ли это, Элен Бентли?!»

– Теперь мы, пожалуй, пойдем домой, – сказала Джейн. – Спасибо за колечко, оно мне в самый раз.

– Спасибо за гребенку, она очень красивая.

– Спасибо за карточку той девочки.

– Погодите! – закричала миссис Бентли им вслед (они уже сбегали по ступенькам). – Отдайте! Это все мое!

– Не надо, – попросил Том, догоняя девочек. – Отдайте.

– Нет, она все это украла. Это все вещи какой – то девочки, а она их просто украла. Спасибо! – еще раз крикнула Элис.

Миссис Бентли кричала, звала, но они исчезли, точно мотыльки в ночи.

– Простите, – сказал Том. Он снова стоял на лужайке и глядел на миссис Бентли. Потом и он ушел.

«Они унесли мое колечко, и мою гребенку, и фотографию, – думала миссис Бентли; она стояла на крыльце и вся дрожала. – – И ничего не осталось, совсем ничего! Ведь это была часть моей жизни!»

Ночью, лежа среди своих сундуков и безделушек, она долгие часы не смыкала глаз. Она обводила взглядом тщательно сложенные в стопки лоскуты, игрушки и страусовые перья и говорила вслух:

– Да полно, мое ли все это?

Может быть, просто старуха пытается уверить себя, что и у нее было прошлое? В конце концов, что минуло, того больше нет и никогда не будет. Человек живет сегодня. Может, она и была когда – то девочкой, но теперь это уже все равно. Детство миновало, и его больше не вернуть.

В комнату дохнул ночной ветер. Белая занавеска трепетала на темной трости, что стояла у стены рядом со всякой всячиной, копившейся долгие годы. Порыв ветра качнул трость, и она с негромким стуком упала прямо в пятно лунного света на полу. Сверкнул золотой набалдашник. Это была парадная трость ее покойного мужа. Казалось, он указывает ею сейчас на миссис Бентли, как это бывало, когда они – очень редко! – ссорились и он увещевал ее своим мягким, печальным и рассудительным голосом.

– Дети правы, – сказал бы он ей. – Они у тебя ничего не украли, дорогая. Все это уже не принадлежит тебе. Оно принадлежало той, другой тебе, и это было так давно.

Господи, подумала миссис Бентли. И тут, словно зашипел валик старинного фонографа под стальной иголкой, она ясно услышала свой разговор с мужем. Мистер Бентли, такой подтянутый, даже немного чопорный, с розовой гвоздикой на безукоризненном лацкане, говорил ей:

– Дорогая, ты никак не можешь понять, что время не стоит на месте. Ты всегда хочешь оставаться такой, какой была прежде, а это невозможно: ведь сегодня ты уже не та. Ну зачем ты бережешь эти старые билеты и театральные программы? Ты потом будешь только огорчаться, глядя на них. Выкинь-ка их лучше вон.

Но она упрямо хранила все билеты и программы.

– Это не поможет, – говорил мистер Бентли, попивая свой чай. – Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня. Время гипнотизирует людей. В девять лет человеку кажется, что ему всегда было девять и всегда так и будет девять. В тридцать он уверен, что всю жизнь оставался на этой прекрасной грани зрелости. А когда ему минет семьдесят – ему всегда и навсегда семьдесят. Человек живет в настоящем, будь то молодое настоящее или старое настоящее; но иного он никогда не увидит и не узнает.

Это был один из немногих и очень дружеских споров в их мирной семейной жизни. Джон никогда не одобрял ее склонности собирать памятки о прошлом.

– Будь тем, что ты есть, поставь крест на том, чем ты была, – говорил он. – Старые билеты – обман. Беречь всякое старье – только пытаться обмануть себя.

Был бы он жив сегодня, что бы он сказал?

– Ты бережешь коконы, из которых уже вылетела бабочка, – сказал бы он. – Старые корсеты, в которые ты уже никогда не влезешь. Зачем же их беречь? Доказать, что ты была когда – то молода, невозможно. Фотографии? Нет, они лгут. Ведь ты уже не та, что на фотографиях.

– А письменные показания под присягой?

– Нет, дорогая, ведь ты не число, не чернила, не бумага. Ты – не эти сундуки с тряпьем и пылью. Ты – только та, что здесь сейчас, сегодня, сегодняшняя ты.

Миссис Бентли кивнула. Ей стало легче дышать.

– Да, я понимаю… Понимаю.

Трость с золотым набалдашником поблескивала в лунных бликах на ковре.

– Утром я со всем этим покончу, – сказала миссис Бентли, обращаясь к трости. – Отныне я буду только тем, что я есть сегодня. Да, решено, так и будет.

И она уснула.

Утро настало зеленое, солнечное, в дверь уже осторожно стучались обе девочки.

– У вас есть еще что – нибудь для нас, миссис Бентли? Еще какие – нибудь вещи той девочки?

Миссис Бентли повела их из прихожей в библиотеку.

– Возьми вот это. – И она протянула Джейн платье, в котором когда – то, в пятнадцать лет, играла дочь мандарина. – И это, и вот это. – Она отдала калейдоскоп и увеличительное стекло. – Берите все, что хотите, – говорила миссис Бентли. – Книги, коньки, куклы, все… Все это ваше.

В то утро, проходя по лужайке, Дуглас наткнулся на паутину. Невидимая нить коснулась его лба и неслышно лопнула.

И от этого пустячного случая он насторожился: день будет не такой, как все. Не такой еще и потому, что бывают дни, сотканные из одних запахов, словно весь мир можно втянуть носом, как воздух: вдохнуть и выдохнуть, – так объяснял Дугласу и его десятилетнему брату Тому отец, когда вез их в машине за город. А в другие дни, говорил еще отец, можно услышать каждый гром и каждый шорох вселенной. Иные дни хорошо пробовать на вкус, а иные – на ощупь. А бывают и такие, когда есть все сразу. Вот, например, сегодня – пахнет так, будто в одну ночь там, за холмами, невесть откуда взялся огромный фруктовый сад, и все до самого горизонта так и благоухает. В воздухе пахнет дождем, но на небе – ни облачка. Того и гляди, кто – то неведомый захохочет в лесу, но пока там тишина…

Дуглас во все глаза смотрел на плывущие мимо поля. Нет, ни садом не пахнет, ни дождем, да и откуда бы, раз ни яблонь нет, ни туч. И кто там может хохотать в лесу?..

А всё-таки, – Дуглас вздрогнул, – день этот какой – то особенный.

<…>

Точно огромный зрачок исполинского глаза, который тоже только что раскрылся и глядит в изумлении, на него в упор смотрел весь мир.

И он понял: вот что нежданно пришло к нему, и теперь останется с ним, и уже никогда его не покинет.

Я ЖИВОЙ, подумал он.

Пальцы его дрожали, розовея на свету стремительной кровью, точно клочки неведомого флага, прежде невиданного, обретенного впервые… Чей же это флаг? Кому теперь присягать на верность?

Одной рукой он все еще стискивал Тома, но совсем забыл о нем и осторожно потрогал светящиеся алым пальцы, словно хотел снять перчатку, потом поднял их повыше и оглядел со всех сторон. Выпустил Тома, откинулся на спину, все еще воздев руку к небесам, и теперь весь он был – одна голова; глаза, будто часовые сквозь бойницы неведомой крепости, оглядывали мост – вытянутую руку и пальцы, где на свету трепетал кроваво – красный флаг.

– Ты что, Дуг? – спросил Том.

Голос его доносился точно со дна зеленого замшелого колодца, откуда – то из – под воды, далекий и таинственный.

Под Дугласом шептались травы. Он опустил руку и ощутил их пушистые ножны. И где- то далеко, в теннисных туфлях, шевельнул пальцами. В ушах, как в раковинах, вздыхал ветер. Многоцветный мир переливался в зрачках, точно пестрые картинки в хрустальном шаре. Лесистые холмы были усеяны цветами, будто осколками солнца и огненными клочками неба. По огромному опрокинутому озеру небосвода мелькали птицы, точно камушки, брошенные ловкой рукой. Дуглас шумно дышал сквозь зубы, он словно вдыхал лёд и выдыхал пламя. Тысячи пчел и стрекоз пронизывали воздух, как электрические разряды. Десять тысяч волосков на голове Дугласа выросли на одну миллионную дюйма. В каждом его ухе стучало по сердцу, третье колотилось в горле, а настоящее гулко ухало в груди. Тело жадно дышало миллионами пор.

Я и правда живой, думал Дуглас. Прежде я этого не знал, а может, и знал, да не помню.

Он выкрикнул это про себя раз, другой, десятый! Надо же! Прожил на свете целых двенадцать лет и ничегошеньки не понимал! И вдруг такая находка: дрался с Томом, и вот тебе – тут, под деревом, сверкающие золотые часы, редкостный хронометр с заводом на семьдесят лет!

– Дуг, да что с тобой?

Дуглас издал дикий вопль, сгреб Тома в охапку, и они вновь покатились по земле.

– Дуг, ты спятил?

– Спятил!

Они катились по склону холма, солнце горело у них в глазах и во рту, точно осколки лимонно – желтого стекла; они задыхались, как рыбы, выброшенные из воды, и хохотали до слез.

– Дуг, ты не рехнулся?

– Нет, нет, нет, нет!

Дуглас зажмурился: в темноте мягко ступали пятнистые леопарды.

– Том! – И тише: – Том… Как по – твоему, все люди знают… знают, что они… живые?

Сад, полный одуванчиков. Их собирают и делают из них отличное вино… Гениальный изобретатель создает машину счастья… Бывалый полковник своими рассказами переносит мальчишек в неведомый им мир или он сам перемещается на машине времени своей памяти… Три летних месяца и три историй, с удивительной точностью и тактом перенесенные на экран из волшебного мира великого фантаста Рея Брэдбери. В четырёх сериях изложены несколько эпизодов повести «Вино из одуванчиков». В фильме занята целая плеяда известных русских актёров. В этом фильме свою последнюю роль (полковник Фрилей) сыграл Иннокентий Смоктуновский. Фильм ориентирован на десткую аудиторию, что позволяет простить постановщиком некоторые упрощения и шутливость в изложении книги. К несомненным достоинствам следует отнести операторскую работу, игру большей части актёров (особенно радуют дети), и своеобразный, смелый, но вместе с тем удивительно близкий к оригиналу, сценарий. Лия Ахеджакова о фильме «Комсомольская правда» от 12 ноября 1998 года. © 1998 г. Е.Доцук История съемок фильма одесского режиссера Игоря Апасяна по повести Рея Бредбери «Вино из одуванчиков» уже вошла в кинематографическую легенду. За семь лет съемок режиссер испытал все, что только может выпасть на долю, — начиная от смены общественного строя и государства и заканчивая смертью культового актера Иннокентия Смоктуновского. Hо его усилия не пропали даром. Hа Шестом международном детском кинофестивале в Артеке фильм был удостоен приза в номинации «Самый мудрый». Скажите, Лия, не в кино, а в жизни вы такая же совестливая, как ваша Малаева из «Гаража», тоже борец со злом, борец за справедливость? Трудно сказать. Hо меня терзает любое насилие по отношению ко мне, к моим друзьям. Бывает, завожусь в секунду, не успеваю себя сдержать. Вот последняя ситуация — с фильмом режиссёра Опасяна «Притяжение солнца» (по мотивам повести Брэдбери «Вино из одуванчиков»). Из-за финансового кризиса телевидение своих обязательств не выполнило, за фильм не заплатили — остались долги, проблемы, зритель картину не увидел. А ведь это прекрасная режиссёрская работа, уникальная работа оператора, кропотливейшая работа художника, моя единственная киноработа за последние два года, а скорее всего — вообще последняя. Как и у Смоктуновского. Когда я приехала в Одессу на съёмки и познакомилась с киногруппой, я была приятно удивлена: Саша Hасовский, оператор фильма, оказался учеником Володи Hахабцева, оператора Рязанова. А художник Серёжа Карпенко — учеником Саши Борисова, который всю жизнь был художником в рязановских фильмах. Какая это школа, как они снимают, как они со мной носились, как они делали павильоны, в которых работал Смоктуновский («Вино из одуванчиков» — последний фильм, где снялся Иннокентий Михайлович)… Когда закончились деньги, я умоляла мэра Одессы Гурвица помочь закончить фильм — бесполезно. От отчаяния бросилась к Hаине Иосифовне, хотя знала, что на неё и так много взвалено, но как только она услышала, что это последняя роль Смоктуновского, сразу подключилась, помогла продолжить работу. Hо и этого оказалось недостаточно: чтобы картина была закончена, нужны были только деньги, деньги, деньги. Картина есть, а Опасян сидит теперь дома со своей собакой, руки опустил, просить денег он не умеет. Чем теперь занимается Hосовский? Наверное, снимает рекламу. Серёжа Карпенко, замечательный художник, голодный и без работы, с украинским паспортом в Москве — вне закона, его ловит милиция. А его родная Одесская киностудия при смерти. Я знаю, что многие режиссёры в России в такой ситуации. Какая-то раковая опухоль спустилась на наш кинематограф. Как удалось загубить целое поколение нашей режиссуры — уму непостижимо! А телевидение? Hекоторые каналы напоминают какое-то тайландское или малазийское TV. Лия, есть такое мистическое поверье, что роли как-то материализуются в жизни актёров… Это не поверье. Просто я заметила, что если подробно, страшно, талантливо сыграть уход из жизни, допустим — беда. Так умер Павел Луспекаев — таможенник Вер…

Украинские Фильмы Онлайн

Сюжет переносит зрителя в провинциальный американский городок в середине двадцатого века. Главные герои — четверо закадычных друзей. А также бабушка и дедушка, знающие рецепт чудо-напитка под названием «Вино из одуванчиков». После глотка этого напитка люди начинают смотреть на окружающий мир совершенно другими глазами. Их маленький внук Том, часто пьет его и по ночам летает во сне в загадочной туманной стране. Он уже не может жить без волшебного напитка, а бабушка с дедушкой не хотят раскрыть секрет всему миру.

В фильме рассказа история об изобретателе по имени Лео, он усердно трудился много дней и ночей чтобы создать свое изобретение, которое он назвал «машиной счастья». Жена ученого Лина терпеть не может его постоянных попыток создания чего-то необычного. Она постоянно ссорится с ним и ворчит что он ничего не достигнет. Для своего волшебного аппарата он отвел специальное место в курятнике. Неожиданно события разворачиваются в другую сторону. Как-то раз молодые герои отправились в дом загадочной гадалки.

Если верить легенде, она превратилась в гадальный аппарат, охраняемый мистером Мраком. Один из них решает проверить его работоспособность, но из конструкции вылетает только загадочная бумажка. Множество людей ожидало увидеть Лину и её спутника в другом ракурсе, когда судьба не приготовила им долгожданный подарок, который изменит будущее. Вот только, как понимать финальный момент с и личной жизни: разве они заслуживают на унижение со стороны не только правительства, но и собственных друзей? Пока неизвестно что будет в самом конце истории.

Смотреть украинский фильм Вино из одуванчиков онлайн бесплатно в хорошем качестве:

  • 1 Серия
  • 2 Серия
  • 3 Серия
  • 4 Серия

Вино из одуванчиков

В Википедии есть статья

«Вино из одуванчиков» (англ. Dandelion Wine) — во многом автобиографичная повесть Рэя Брэдбери, впервые изданная в 1957 году. Имеет продолжение — «Лето, прощай».

Цитаты

  • И он понял: вот что нежданно пришло к нему, и теперь останется с ним, и уже никогда его не покинет. Я ЖИВОЙ, — подумал он. Пальцы его дрожали, розовея на свету стремительной кровью, точно клочки неведомого флага, прежде невиданного, обретенного впервые… Чей же это флаг? Кому теперь присягать на верность?
  • — Том! — И тише: — Том… Как по твоему, все люди знают… знают, что они… живые? … — Хорошо бы так, — прошептал Дуглас. — Хорошо бы все знали.
  • Вино из одуванчиков. Самые эти слова — точно лето на языке. Вино из одуванчиков — пойманное и закупоренное в бутылки лето.
  • И теперь, когда Дуглас знал, по настоящему знал, что он живой, что он затем и ходит по земле, чтобы видеть и ощущать мир, он понял еще одно: надо частицу всего, что он узнал, частицу этого особенного дня — дня сбора одуванчиков — тоже закупорить и сохранить; а потом настанет такой зимний январский день, когда валит густой снег, и солнца уже давным давно никто не видел, и, может быть, это чудо позабылось, и хорошо бы его снова вспомнить, — вот тогда он его откупорит! Ведь это лето непременно будет летом нежданных чудес, и надо все их сберечь и где то отложить для себя, чтобы после, в любой час, когда вздумаешь, пробраться на цыпочках во влажный сумрак и протянуть руку…
  • … они ведь даже не знают, какое это чудо — сбросить с ног зиму, скинуть тяжеленные кожаные башмаки, полные снега и дождя, и с утра до ночи бегать, бегать босиком, а потом зашнуровать на себе первые в это лето новенькие теннисные туфли, в которых бегать еще лучше, чем босиком. Но туфли непременно должны быть новые — в этом все дело.
  • Ищи друзей, расшвыривай врагов! Вот девиз легких как пух волшебных туфель. Мир бежит слишком быстро? Хочешь его догнать? Хочешь всегда быть проворней всех? Тогда заведи себе волшебные туфли! Туфли, легкие как пух!
  • Если тебе что-нибудь нужно, добивайся сам, подумал он. Ночью постараемся найти ту заветную тропку…
  • Сперва живешь, живешь, ходишь, делаешь что нибудь, а сам даже не замечаешь. И потом вдруг увидишь: ага, я живу, хожу или там дышу — вот это и есть по настоящему в первый раз.
  • Взрослые и дети — два разных народа, вот почему они всегда воюют между собой. Смотрите, они совсем не такие, как мы. Смотрите, мы совсем не такие, как они. Разные народы — «и друг друга они не поймут».
  • … Возьми лето в руку, налей лето в бокал — в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам — и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…
    …Даже бабушка, когда спустится в зимний погреб за июнем, наверно, будет стоять там тихонько, совсем одна, в тайном единении со своим сокровенным, со своей душой, как и дедушка, и папа, и дядя Берт, и другие тоже, словно беседуя с тенью давно ушедших дней, с пикниками, с теплым дождем, с запахом пшеничных полей, и жареных кукурузных зерен, и свежескошенного сена. Даже бабушка будет повторять снова и снова те же чудесные, золотящиеся слова, что звучат сейчас, когда цветы кладут под пресс, — как будут их повторять каждую зиму, все белые зимы во все времена. Снова и снова они будут слетать с губ, как улыбка, как нежданный солнечный зайчик во тьме.

Вино из одуванчиков. Вино из одуванчиков. Вино из одуванчиков.

  • Они болтают без умолку целый вечер, а о чем — назавтра никто уже и не вспомнит. Да никому и не важно, о чем говорят взрослые; важно только, что звук их голосов то нарастает, то замирает над тонкими папоротниками, окаймляющими веранду с трех сторон; важно, что город понемногу наполняется тьмой, как будто черная вода льется на дома с неба, и в этой тьме алыми точками мерцают огоньки, и журчат, журчат голоса.
  • Как хорошо летним вечером сидеть на веранде; как легко и спокойно; вот если бы этот вечер никогда не кончался!
  • — Верно! — подхватил Дуглас. — Смастерите для нас Машину счастья! Все засмеялись.
  • — Не смейтесь, — сказал Лео Ауфман. — Для чего мы до сих пор пользовались машинами? Только чтоб заставить людей плакать. Всякий раз, когда казалось, что человек и машина вот вот наконец уживутся друг с другом, — бац! Кто то где то смошенничает, приделает какой нибудь лишний винтик — и вот уже самолеты бросают на нас бомбы и автомобили срываются со скал в пропасть. Отчего же мальчику не попросить Машину счастья? Он совершенно прав!
  • — Лина, что ты скажешь, если я попробую изобрести Машину счастья?
    — Что-нибудь случилось? — тотчас спросила жена.
  • Смерть — это когда он месяц спустя стоял возле ее высокого стульчика и вдруг понял, что она никогда больше не будет тут сидеть, не будет смеяться или плакать
  • Здесь, в этой пропасти посреди черной чащобы, вдруг сосредоточилось все, чего он никогда не узнает и не поймет; все, что живет, безыменное, в непроглядной тени деревьев, в удушливом запахе гниения…
  • Так вот оно что! Значит, это участь всех людей, каждый человек для себя — один единственный на свете. Один единственный, сам по себе среди великого множества других людей, и всегда боится. Вот как сейчас.
  • Жизнь — это одиночество. Внезапное открытие обрушилось на Тома как сокрушительный удар, и он задрожал.
  • Ты совсем один, пойми это раз и навсегда.
  • БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНЕТСЯ. Это может означать что угодно. Бродяги. Преступники. Тьма. Несчастный случай. А главное — смерть!
  • Каждый год наступал день, когда он вот так просыпался и ждал этого звука, который означал, что теперь то уж лето началось по настоящему.
  • Куст сирени лучше орхидей. И одуванчики тоже, и чертополох. А почему? Да потому, что они хоть ненадолго отвлекают человека, уводят его от людей и города, заставляют попотеть и возвращают с небес на землю. И уж когда ты весь тут и никто тебе не мешает, хоть ненадолго остаешься наедине с самим собой и начинаешь думать, один, без посторонней помощи. Когда копаешься в саду, самое время пофилософствовать. Никто об этом не догадывается, никто тебя не обвиняет, никто и не знает ничего, а ты становишься заправским философом — эдакий Платон среди пионов, Сократ, который сам себе выращивает цикуту. Тот, кто тащит на спине по своей лужайке мешок навоза, сродни Атласу, у которого на плечах вращается земной шар. Сэмюэл Сполдинг, эсквайр, сказал однажды: «Копая землю, покопайся у себя в душе». Вертите лопасти этой косилки, Билл, и да оросит вас живительная струя Фонтана юности.
  • — Ты права, Лина. Мужчины такой народ — никогда ничего не смыслят. Может быть, мы вырвемся из этого заколдованного круга уже совсем скоро.
  • Ешь, пей, спи, дыши и перестань смотреть на меня такими глазами, будто в первый раз видишь.
  • Дети ссорились и оглушительно кричали друг на друга, но при виде отца тотчас умолкли, как будто пробил урочный час и в комнату вошла сама смерть.
    — Машина счастья готова, — прохрипел Лео Ауфман.
  • — Нет, нет! Это неважно, и правильно, что неважно. А вот твоя Машина уверяет, будто это важно! И я начинаю ей верить! Ничего, Лео, все пройдет, я только еще немножко поплачу.
  • — Первое, что узнаешь в жизни, — это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, — это что ты все тот же дурак. Многое передумал я за один только час. И сказал себе: да ведь ты слепой, Лео Ауфман! Хотите увидать настоящую Машину счастья? Ее изобрели тысячи лет тому назад, и она все еще работает: не всегда одинаково хорошо, нет, но все таки работает. И она все время здесь.
  • — Постойте, — сказала миссис Бентли. — Вы что, не верите мне?
    — Не знаю, — сказала Джейн. — Нет, не верим.
    — Но это просто смешно! Ведь ясно же: все когда то были молодыми!
    — Только не вы, — потупив глаза, чуть слышно шепнула Джейн, словно про себя. Ее палочка от мороженого упала в лужицу ванили на крыльце.
    — Ну, конечно, мне было и восемь, и девять, и десять лет, так же, как всем вам.
    Девочки хихикнули, но, спохватившись, тотчас умолкли.
  • — Вот увидите, — сказала миссис Бентли. А про себя думала: господи боже, дети есть дети, а старухи есть старухи, и между ними пропасть. Они не могут представить себе, как меняется человек, если не видели этого собственными глазами.
  • Может быть, просто старуха пытается уверить себя, что и у нее было прошлое? В конце концов, что минуло, того больше нет и никогда не будет. Человек живет сегодня. Может, она и была когда то девочкой, но теперь это уже все равно. Детство миновало, и его больше не вернуть.
  • — Дорогая, ты никак не можешь понять, что время не стоит на месте. Ты всегда хочешь оставаться такой, какой была прежде, а это невозможно: ведь сегодня ты уже не та. Ну зачем ты бережешь эти старые билеты и театральные программы? Ты потом будешь только огорчаться, глядя на них. Выкинь ка их лучше вон.
  • Человек живет в настоящем, будь то молодое настоящее или старое настоящее; но иного он никогда не увидит и не узнает.
  • В войне вообще не выигрывают, Чарли. Все только и делают, что проигрывают, и кто проиграет последним, просит мира. Я помню лишь вечные проигрыши, поражение и горечь, а хорошо было только одно — когда все кончилось. Вот конец — это, можно сказать, выигрыш, Чарльз, но тут уж пушки ни при чем. Хотя вы то, конечно, не про такие победы хотели услыхать, правда?
  • Вот кто ездит девяносто лет, девяносто пять, сотню, тот самый настоящий путешественник.
  • Я вот все думаю. Мы старые и немощные, а признаваться в этом не хочется даже самим себе. Мы стали опасны для общества.
  • — Напоследок? — переспросил удивленный Дуглас. — Да как же так? И без того все плохо.
  • — Знаешь, это чудно, но мне что то не хочется говорить про кузнечиков.
    — А раньше хотелось!
    — Да. — Джон упорно смотрел вдаль. — Наверно, сейчас просто не время.
    — Джон, что с тобой? Ты какой то странный… Джон сидел с закрытыми глазами, лицо его искрилось.
  • Обещай мне одну вещь, Дуг. Обещай, что ты всегда будешь меня помнить, обещай, что будешь помнить мое лицо и вообще все. Обещаешь?
  • — Дуг, закрой глаза. Теперь скажи: какого цвета у меня глаза? Нет, ты не подсматривай! Ну? Какого цвета? Дугласа бросило в пот. Веки его вздрагивали.
    — Ну, знаешь, Джон, это нечестно.
    — Говори!
    — Карие. Джон отвернулся.
    — Вот и нет.
    — Как же нет?
    — А вот так. Даже непохоже. Джон зажмурился.
    — А ну ка, повернись, — сказал Дуглас. — Открой глаза, я посмотрю.
    — Что толку, — ответил Джон. — Ты уже забыл. Я ж говорю, со мной тоже так бывает.
    — Да повернись ты! — Дуглас схватил друга за волосы и медленно повернул его голову к себе.
    — Ну ладно.. Джон открыл глаза.
    — Зеленые… — Дуглас в унынии опустил руки. — У тебя глаза зеленые… Ну и что же? Это очень похоже на карие. Почти светло карие.
    — Дуг, не ври мне.
    — Ладно, — тихонько сказал Дуглас. — Не буду. Они еще долго сидели и молчали, а другие ребята бегали по холму и кричали, и звали их.
  • Джон бежит прочь, а его слышно так громко, словно он топчется на одном месте. Почему же он не удаляется? И тут Дуглас понял — да ведь это стучит его собственное сердце! Стой! Он прижал руку к груди. Перестань! Не хочу я это слышать! А потом он шел по лужайке среди остальных статуй и не знал, ожили ли и они тоже.
  • — Том, — сказал Дуглас. — Обещай мне одну вещь, ладно?
    — Обещаю? А что это?
    — Конечно, ты мой брат, и, может, я другой раз на тебя злюсь, но ты меня не оставляй, будь где нибудь рядом, ладно?
  • Ему всего десять лет, и он в каждой шляпе ищет кролика. Я давно твержу ему, что искать кроликов в шляпах — гиблое дело, все равно как искать хоть каплю здравого смысла в голове у некоторых людей (у кого именно — называть не стану), но он все не унимается
  • Вы толком и сесть то не можете — непременно наступите на кошку. Пойдете по лужайке — непременно свалитесь в колодец. Всю жизнь вы катитесь по наклонной плоскости, Эльмира Элис Браун. Почему бы вам честно в этом не признаться?
  • Нет, вы только поглядите на себя, Эльмира! Всю жизнь вы обвиняете других в том, что ноги у нас спотыкливые, а руки — крюки! Вы когда нибудь читали Шекспира? Там есть указания для актеров: «Волнение, движение и шум». Вот это вы и есть. Волнение, движение и шум. А теперь ступайте ка домой, не то я насажаю шишек вам на голову и прикажу всю ночь вертеться с боку на бок. Брысь отсюда!
  • Эльмира, я обещаю, я клянусь, Эльмира, если только вы останетесь живы, если вы не умрете… Эльмира, вы слышите меня? Слушайте же! С этой минуты я буду ворожить только ради добрых дел. Больше никакой черной магии, одна только белая!
  • Что уж тут расписывать, — сказал Том. — Коротко и ясно: все они там просто с ума посходили.
  • И если жить полной жизнью — значит умереть скорее, пусть так: предпочитаю умереть быстро, но сперва вкусить еще от жизни.
  • Теперь — наверх! Обеги три раза вокруг квартала, пять раз перекувырнись, шесть раз проделай зарядку, взберись на два дерева — и живо из главного плакальщика станешь дирижером веселого оркестра. Дуй!
  • Так я и знала. Про женщину всегда сплетничают, даже если ей уже стукнуло девяносто пять.
  • В двадцать лет женщине куда интересней быть бессердечной и легкомысленной.
  • — Не знаю, — сказал он.
    — И я не знаю. Потому то жизнь так интересна.
  • Мне кажется, как ни приятно нам было встречаться в эти последние недели, мы все равно больше не могли бы так жить. Тысяча галлонов чая и пятьсот печений — вполне достаточно для одной дружбы.
  • — Том, скажи честно.
    — Чего тебе?
    — Бывает так, что все хорошо кончается?
    — Бывает — в пьесках, которые показывают на утренниках по субботам.
    — Ну это понятно, а в жизни так бывает?
  • — Что-то непохоже это на счастливый конец.
    — Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе — лучшего лекарства не придумаешь. Это тебе говорит Том Сполдинг, доктор медицины.
  • Ведь сейчас, наверно, на тысячу миль вокруг только мы одни остались под открытым небом.
  • А вдруг в глубине души тебе и правда не хочется жить?
  • Он догоняет, не оборачивайся, не смотри, если увидишь его — перепугаешься насмерть и уже не сможешь двинуться с места. Беги, беги! Она бежала по мосту.
  • В южных морях наступает в жизни каждого мужчины такой день, когда он понимает: пора распрощаться со всеми друзьями и уплыть прочь, и он так и делает, и так оно и должно быть, потому что настал его час. Вот так и сегодня. Мы с тобой очень похожи — ты тоже иногда засиживаешься на субботних утренниках до девяти вечера, пока мы не пошлем за тобой отца. Но помни. Том, когда те же ковбои начинают стрелять в тех же индейцев на тех же горных вершинах, самое лучшее — тихонько встать со стула и пойти прямиком к выходу, и не стоит оглядываться, и ни о чем не надо жалеть. Вот я и ухожу, пока я все еще счастлива и жизнь мне еще не наскучила.
  • НЕЛЬЗЯ ПОЛАГАТЬСЯ НА ЛЮДЕЙ, ПОТОМУ ЧТО: … они уезжают… … чужие люди умирают… … знакомые тоже умирают… … друзья умирают… … люди убивают других людей, как в книгах… … твои родные тоже могут умереть… ЗНАЧИТ…
  • Вечно ты допытываешься — зачем да почему! — завопил Дуглас. — Потому что потому кончается на «у».
  • «Да, — сказал голос внутри, — да, могут, стоит им только захотеть, как ни брыкайся, как ни кричи, тебя просто придавят огромной ручищей, и ты затихнешь…» Я не хочу умирать, — беззвучно закричал Дуглас. «Все равно придется, — сказал голос внутри, — хочешь не хочешь, а придется»
  • Гоп ля ля! Тру ля ля! Только дурак хочет умереть! То ли дело плясать и петь! Когда звучит погребальный звон, Пой и пляши, дурные мысли — вон! Пусть воет буря, Дрожит земля, Пляши и пой, Тру ля ля, гоп ля ля!
  • И мысли тоже тяжелые и медлительные, падают неторопливо и редко одна за другой, точно песчинки в разленившихся песочных часах.
  • — Счастье, Дуг, вот оно, счастье! И он исчез, как исчезли трамвай, Джон Хаф и старушки, у которых руки точно белые голуби.
  • — Некоторые люди слишком рано начинают печалиться, — сказал он. — Кажется, и причины никакой нет, да они, видно, от роду такие. Уж очень все к сердцу принимают, и устают быстро, и слезы у них близко, и всякую беду помнят долго, вот и начинают печалиться с самых малых лет. Я то знаю, я и сам такой.
  • Летний дождь. Сначала — как легкое прикосновение. Потом сильнее, обильнее. Застучал по тротуарам и крышам, как по клавишам огромного рояля.
  • Как же мне отблагодарить мистера Джонаса? — думал Дуглас. Как отблагодарить, чем отплатить за все, что он для меня сделал? Ничем, ну ничем за это не отплатишь. Нет этому цены. Как же быть? Как? Может, надо как то отплатить кому нибудь другому? Передать благодарность по кругу? Оглядеться по сторонам, найти человека, которому нужно помочь, и сделать для него что нибудь хорошее. Наверно, только так и можно…
  • А хорошо, что он решил жить!
  • Роза, — начал он, — мне надо тебе кое что сказать, — а сам все пожимал и тряс ее руку. — В чем дело? — спросила тетя Роза. — До свиданья! — сказал дедушка.
  • Старьевщик, думал он, мистер Джонас, где то вы сейчас? Вот теперь я вас отблагодарил, я уплатил долг. Я тоже сделал доброе дело, ну да, я передал это дальше…
  • — Карандаши, Дуг, десять тысяч карандашей!

— Тьфу ты, пропасть! — Блокноты, грифельные доски, ластики, акварельные краски, линейки, компасы — сто тысяч штук! — Не смотри. Может, это просто мираж! — Нет, — в отчаянии простонал Том. — Это школа.

  • Следующий год будет еще больше, и дни будут ярче, и ночи длиннее и темнее, и еще люди умрут, и еще малыши родятся, а я буду в самой гуще всего этого.
  • Я буду каждое утро развертывать мир, как резиновую ленту на мяче для гольфа, а вечером завертывать обратно. Если очень попросишь — покажу, как это делается.
  • Да, это вернее, чем запихивать на чердак вещи, которые никогда больше не понадобятся. А так хоть на улице и зима, то и дело на минуту переселяешься в лето; ну а когда бутылки опустеют, тут уж лету конец — и тогда не о чем жалеть, и не остается вокруг никакого сентиментального хлама, о который спотыкаешься еще сорок лет. Чисто, бездымно, действенно — вот оно какое, вино из одуванчиков.
  • Июньские зори, июльские полдни, августовские вечера — все прошло, кончилось, ушло навсегда и осталось только в памяти. Теперь впереди долгая осень, белая зима, прохладная зеленеющая весна, и за это время нужно обдумать минувшее лето и подвести итог. А если он что нибудь забудет — что ж, в погребе стоит вино из одуванчиков, на каждой бутылке выведено число, и в них — все дни лета, все до единого. Можно почаще спускаться в погреб и глядеть прямо на солнце, пока не заболят глаза, а тогда он их закроет и всмотрится в жгучие пятна, мимолетные шрамы от виденного, которые все еще будут плясать внутри теплых век, и станет расставлять по местам каждое отражение и каждый огонек, пока не вспомнит все, до конца…
  • В том-то и беда с вашим поколением, — сказал дедушка. — Мне стыдно за вас, Билл, а еще журналист! Вы готовы уничтожить все, что есть на свете хорошего. Только бы тратить поменьше времени, поменьше труда, вот чего вы добиваетесь.

Вино из одуванчиков. Перевод Э. Кабалевской

— «Чтобы стать мужчинами, мальчишки должны странствовать, всегда, всю жизнь странствовать.»

— «Ведь прошлогодние туфли уже мертвые внутри. Они хороши только одно лето, только когда их надеваешь впервые. Но к концу лета всегда оказывается, что на самом деле в них уже нельзя перескочить через реки, деревья или дома, — они уже мертвые.»

— «Значит, можно вырасти и все равно не стать сильным? Значит, стать взрослым — вовсе не утешение? Значит, в жизни нет прибежища? Нет такой надежной цитадели, что устояла бы против надвигающихся ужасов ночи?»

— » Кинокартины? Радиоприемники? Стереоскопические очки? Если собрать все это вместе, всякий человек пощупает, улыбнется и скажет: «Да, да, это и есть счастье».»

— » Старые билеты — обман. Беречь всякое старье — только пытаться обмануть себя.»

Перевод

Э. Кабалевская, 1967