Ликвидаторы чернобыльской аварии фото

Содержание

Редкие фото из архива ликвидаторов аварии на ЧАЭС

Слово «ликвидаторы» обрело свой большой и глубокий смысл после аварии на Чернобыльской АЭС 26 апреля 1986 года. Так назвали тех, кто ценной жизни бросился на устранение ликвидацию последствий того, что натворил «мирный атом».

Первыми в ликвидации последствий аварии приняли участие сотрудники станции. Они занимались отключением оборудования, разбором завалов, устранением очагов возгораний на аппаратуре и другими работами непосредственно в реакторном зале, машинном зале и других помещениях аварийного блока.

Число жертв аварии составило 31 человек, из которых один погиб непосредственно во время взрыва, еще один умер сразу после аварии от множественных травм, остальные скончались в течение нескольких недель после аварии от радиационных ожогов и острой лучевой болезни.

Мы пытаемся не упустить ни один кадр. Это наша история и память о тех, кто нас спас!

1) Фото: Очистка кровли ЧАЭС от радиоактивных кусков топлива, обломков, и твэлов (Тепловыделяющий элемент (ТВЭЛ) — главный конструктивный элемент активной зоны гетерогенного ядерного реактора, содержащий ядерное топливо.

Эту сложную работу выполняли люди, так как от высокого фона радиации машины отказывались двигаться..

2) Фото: Процесс стройки первого Укрытия 1 или «Саркофага».

Укрытие — изоляционное сооружение над четвёртым энергоблоком Чернобыльской атомной электростанции, построенное к ноябрю 1986 года после взрыва 4-го реактора. На строительство Укрытия ушло 400 тысяч кубометров бетонной смеси и 7000 тонн металлоконструкций. Было построено в кратчайшие сроки — 206 дней.

3) Фото: Редкий снимок техники, которая работала непосредственно у ЧАЭС:

4) Фото: Строительство «Саркофага» на средней стадии. На фото вы можете видеть разрушенный 4-й энергоблок и маш. зал. Высокорадиоактивные обломки и конструкции здания.

5) Фото: заливка бетонном 4-го энергоблока ЧАЭС.

6) Фото: На снимке герои-ликвидаторы. Те самые, чьими руками был сооружен железо-бетонный Саркофаг на ЧАЭС. Была проделанная титаническая и опасная работа.

7) Фото: Милиция на отстойнике техники. Автомобили, которые после аварии стали непригодные и опасные для использования из-за радиации, складировались на Рассохе и Буряковке. Некоторую технику захоранивали, другую разбирали на детали, а остальное осталось стоять на могильниках по сей день.

Редкие фото из архива ликвидации аварии, так же смотрите:

Редкие фото из архива ликвидации Чернобыльской катастрофы

Пятисерийный мири-сериал «Чернобыль» уже закончился, но споры о нем не утихают до сих пор, и кажется, не утихнут еще долго. Что это — вброс или честное кино? Зачем американцы зашли на территорию, куда никогда не ступала нога ни одного из них? Советские люди в сериале — герои или жертвы сегодняшней штатовской пропаганды? И самый банальный — так ли все было на самом деле?

Сериал, побивший рейтинги «Игры престолов»: почему «Чернобыль» взорвал весь мир

00:00 00:00

Наверное, на первые вопросы ответ мы не найдем, люди разделились на два лагеря — одни до глубины души уверены в том, что Крейг Мазин снял предельно честный фильм, другие — этот пирог отравлен. Переубеждать и тех, и других — бесполезно. Но есть какие-то очевидные ляпы, на которых можно остановиться подробнее.

Поделиться видео </> xHTML-код

Правда о чернобыльских водолазах.После выхода сериала «Чернобыль» все обсуждают подвиг трёх водолазов, ценой собственных жизней спасших весь континент. Но на самом деле они не погибли. Двое из них живы по сей день!

Академик Легасов живет в задрипанной однушке?Фото: кадр из фильма

1. Первая серия начинается с того, что академик Легасов начитывает на магнитофон свои соображения по поводу катастрофы. Он ходит по квартире, кормит кота (или кошку). Зрители всего мира видят квартиру, в которой живет академик. И она ужасна. Конечно, многие люди в СССР жили от зарплаты до зарплаты, и ремонт в их жилищах не делался десятилетиями — можно посмотреть в каких условиях жил Афоня из культовой картины Данелия. Но чтобы академик проживал в обшарпанных почерневших стенах, в квартире с облупившимися рамами на окнах, с грязной посудой? Это, простите, нонсенс. Кто-кто, а академики в СССР имели шикарные по тому времени квартиры, служебные автомобили и дачи, а наводить порядок к ним приходили уборщицы. Так что Легасов просто не мог жить в такой халупе.

2. Под стать квартире Легасова и больница номер 6 в Москве. В шестой клинической больнице Минздрава СССР, по мнению создателей сериала, опять сплошь страшные облупленные окна и стены, вытертые до чугуна батареи, желтые от времени потолки, перекошенная мебель. А пройти в любую палату можно, сунув десятку регистратуре! И это в Москве! Смешно, потому что таких больниц такого масштаба в таком состоянии не было даже в регионах и тем более не могло быть в столице!

Памятник ликвидаторам уже построили?Фото: СОЦСЕТИ

3. Однако в других домах можно заметить современные пластиковые окна и современный сайдинг. А уж совсем грубый ляп — памятник ликвидаторам, установленный годы спустя, выросший буквально после самой трагедии. Но кому есть до этого дело, когда товарищи из ЦК не дают продыха простому народу? Для создателей они хуже самого дыма от реактора, за которым прячется подлый монумент.

4. Товарищи тут, кстати, все, и все исключительно называют друг друга по фамилии. Или полным именем. Василий, а не Вася.

— Дятлов!

— Слушаю тебя, товарищ Акимов!

В «Чернобыле» нашли много откровенных ляпов и несоответствий.Фото: кадр из фильма

5. Самые ужасные кадры в сериале — это пожарные, превратившиеся за несколько дней в кровавое желе. На самом деле радиация так не действует. И об этом не раз говорили участники тех печальных событий. Как не было мертвых птиц на десятках километров, падающих на пионеров, и не было порыжевшего вмиг леса. Да, лес порыжел, но месяцы спустя.

6. Прием у Горбачева. На стене висит картина «Иван Грозный и сын», или по-простому «Иван Грозный убивает своего сына». Этой картины, как и ее списка, на стенах в Политбюро никогда не было.

7. Щербина и Легасов курят недалеко от АЭС. В руках у одного из них пачка сигарет «БГ». В СССР не было таких сигарет. Самой распространенной сигаретной маркой, любимой у советских людей, были «БТ» в пачке-коробке. Болгарские сигареты, памятные многим курильщикам еще с советских времен, выпускались на «БулгарТабак». Отсюда и название.

Курят в сериале и сигареты «Сочинские». Такие действительно существовали, но не в то время и не в том месте. Самой распространенной маркой таких сигарет, конечно, были «Столичные».

Щербина говорит так, как этого хотелось бы американцамФото: кадр из фильма

8. Легасов и Щербина на самом деле проживали в тридцатикилометровой зоне от аварии. А в Чернобыле были наездами.

9. В сериале пьют водку по-черному. Солдаты разгружают целую машину водки. Конечно, как без этого. Хорошо, что обошлось без матрешек, балалаек и медведей. Свидетели говорят, что этого точно не было, потому что в СССР тогда проходила знаменитая антиалкогольная кампания, и тем более не могло быть такого в армии. Автор не хочет обелить советского человека, который мог выпить в то время и денатурат, но конкретно этого эпизода не было.

Винтовки Мосина вывели из обращения в Советской армии в 1944 годуФото: Википедия

10. В Чернобыле развернут штаб армии. Нескольких солдат командование отправляет отстреливать домашних животных. Они ведут стрельбу из винтовок Мосина, вышедших из обращения в 1944 году. Конечно, винтовки и карабины Мосина продолжали использовать в армиях Восточной Европы и по всему миру ещё несколько десятилетий. В качестве оружия пехоты и бойцов нерегулярных вооружённых формирований винтовки Мосина использовались во многих войнах — от Кореи и Вьетнама до Афганистана и конфликтов на постсоветском пространстве. Но вряд ли они сохранились на вооружении в регулярной армии СССР.

11. И снова о солдатах. Они в то время, о котором говориться в титрах, жили в Чернобыле не в палатках, как показано в сериале, а в казармах, специально построенных тут же.

Дятлов в сериале не похож на реального Дятлова.Фото: кадр из фильма

12. Чиновники и руководители АЭС показаны тупыми аппаратчиками, которым главное сохранить свои места. Это наглая ложь. Дятлов, выставленный в сериале ответственным за катастрофу, по свидетельствам очевидцев, был умнейшим человеком. Вот некоторые воспоминания о нем:

«Когда говорят, что в угоду директору станции или главному инженеру Дятлов мог проигнорировать принципы безопасности, дать указания отключить защиты реактора или нарушить инструкции, я этому никогда не поверю». Председатель Государственного комитета ядерной безопасности Украины В. В. Грищенко. (Воспоминания об Анатолии Степановиче Дятлове.)

«После освобождения Анатолий Степанович не прекращал разрушать официальную версию причин аварии, продолжал обращаться в различные ведомства вплоть до МАГАТЭ. И это начало давать свои результаты, хотя высокие организации, в том числе и зарубежные, которые в своё время протиражировали версию о нарушениях персонала, не могут признать свою ошибку и теперь, уже защищая «честь своего мундира», упорно продолжают множить ложь». В. А. Орлов. (Воспоминания об Анатолии Степановиче Дятлове).

«Он мог понять ошибки, допущенные персоналом, если они аргументированы, но он абсолютно не мог принять разгильдяйства, некомпетентности и халатного отношения к своим обязанностям. А. С., как правило, отличали прямота, четкость и краткость изложения своей позиции, а это не всегда шло ему на пользу.

Анатолий Степанович не позволял ни себе, ни другим в его присутствии проводить разборки с персоналом, допустившим ошибки и находящимся в данный момент на рабочем месте. Вспоминаю случай, когда у меня (я находился за пультом) сработала защита реактора и корабль остался без хода при отчаливании от пирса. Сдаточный механик начал воспитывать меня, но А. С. просто выставил его из пультовой. После сдачи смены, на разборе причины срабатывания A3 — мной была допущена ошибка — я получил своё по полной программе от А до Я, но не от механика, а от А. С.

Характерной чертой его характера было патологическое непринятие всякой неправды и лжи. Если кто-либо был уличен даже в неправдивом изложении событий, не говоря уже об обмане, этому человеку он не верил на слово никогда.

Анатолий Степанович был человек, имеющий свою точку зрения по всем вопросам (и зачастую не совпадающую с общепринятой). Он был жестким в требованиях, но не жестоким в отношениях, он не боялся брать на себя ответственность в пределах своей компетенции и за это отвечать, но он не собирался нести ответственность за незнания, неумение и непрофессионализм других». Государственный инспектор по ядерной безопасности Украины А. В. Крят. (Воспоминания об Анатолии Степановиче Дятлове).

Вот каким был Дятлов.

И это Москва?Фото: кадр из фильма

А вот такого совестливого правдоруба Ульяны Хомюк никогда не существовало. Это и есть тот самый «художественный вымысел» создателей. Ее не было так же, как и не было голых шахтеров, трясущих свои хозяйством. Но Крейгу Мазине показалось, что они очень удачно впишутся в его Чернобыль, и они появились…

12. Не могли не заметить зрители и странной Москвы в марте 1987-го. Многие бывали в Киеве и тотчас узнали столицу Украины, которую создатели назвали Москвой. Но это, наверное, самый незначительный лям. Ведь Москва постоянно снимается то в Польше, то в Чехии, то вот теперь на Украине. Что ж, Крещатик действительно дорог многим русским и по сей день.

Титры про Мост СмертиФото: кадр из фильма

13. Многих тронули последние титры. Количество погибших от последствий катастрофы и Мост Смерти. Но Мост Смерти — это известная байка! Никто на нем в ночь аварии не стоял и не смотрел на пожар, а стоявшие не умерли впоследствии от радиации в короткий срок, как это было сказано в титрах. Мост был сразу оцеплен! Уж при всей своей cкрупулезности проверить факт про Мост Cмерти создатели просто обязаны были.

СЛУШАЙТЕ ТАКЖЕ

Страшные тайны Урала: смертельная эпидемия сибирской язвы в Свердловске

В истории СССР есть более мрачные темы для сериалов, чем авария в Чернобыле ()

Страшные тайны Урала: смертельная эпидемия сибирской язвы в Свердловске

00:00 00:00

МНЕНИЯ

«Чернобыль»: сериал массового поражения

Стас Тыркин

Снятый для НВО и выпущенный в России «Амедиатекой» сериал «Чернобыль» по жанру представляет собой смесь фильма-катастрофы с производственной драмой. Если высокотехнологичные триллеры о катастрофах пользуются интересом публики, то производственная драма — жанр в современном кино раритетный и совершенно не популярный. (подробности)

Сериал «Чернобыль» — фильм о спасении шкур, а не душ

Александр КОЦ

Спецкор «КП» Александр Коц о том, почему американский сериал можно назвать безупречным с пропагандистской точки зрения (подробности)

От радиации мясо с костей не слезает: Вся правда и вымысел в сериале «Чернобыль»

Как на самом деле выглядит лучевая болезнь, часто ли в зоне отчуждения падали вертолеты, за сколько дней «порыжел» знаменитый лес — все это и многое другое рассказал ликвидатор аварии на Чернобыльской атомной станции (подробности)

Как умирал ликвидатор аварии на Чернобыльской АЭС: монолог вдовы. ВИДЕО

«Я не знаю, о чем рассказывать… О смерти или о любви? Или это одно и то же… О чем?
… Мы недавно поженились. Еще ходили по улице и держались за руки, даже если в магазин шли… Я говорила ему: «Я тебя люблю». Но я еще не знала, как я его любила… Не представляла… Жили мы в общежитии пожарной части, где он служил. На втором этаже. И там еще три молодые семьи, на всех одна кухня. А внизу, на первом этаже стояли машины. Красные пожарные машины. Это была его служба. Всегда я в курсе: где он, что с ним? Среди ночи, слышу, какой-то шум. Выглянула в окно. Он увидел меня: «Закрой форточки и ложись спать. На станции пожар. Я скоро буду». Самого взрыва я не видела. Только пламя. Все, словно светилось… Все небо… Высокое пламя. Копоть. Жар страшный. А его все нет и нет. Копоть от того, что битум горел, крыша станции была залита битумом. Ходили, потом вспоминал, как по смоле. Сбивали пламя. Сбрасывали горящий графит ногами… Уехали они без брезентовых костюмов, как были в одних рубашках, так и уехали. Их не предупредили, их вызвали на обыкновенный пожар… Четыре часа… Пять часов… Шесть… В шесть мы с ним собирались ехать к его родителям. Сажать картошку. От города Припять до деревни Сперижье, где жили его родители, сорок километров. Сеять, пахать… Его любимые работы… Мать часто вспоминала, как не хотели они с отцом отпускать его в город, даже новый дом построили. Забрали в армию. Служил в Москве в пожарных войсках, и когда вернулся: только в пожарники! Ничего другого не признавал. (Молчит.)
Иногда будто слышу его голос… Живой… Даже фотографии так на меня не действуют, как голос. Но он никогда меня не зовет… И во сне… Это я его зову…
Семь часов… В семь часов мне передали, что он в больнице. Я побежала, но вокруг больницы уже стояла кольцом милиция, никого не пускали. Одни машины «Скорой помощи» заезжали. Милиционеры кричали: машины зашкаливают, не приближайтесь. Не одна я, все жены прибежали, все, у кого мужья в эту ночь оказались на станции. Я бросилась искать свою знакомую, она работала врачом в этой больнице. Схватила ее за халат, когда она выходила из машины: «Пропусти меня!» — «Не могу! С ним плохо. С ними со всеми плохо». Держу ее: «Только посмотреть». «Ладно, — говорит, — тогда бежим. На пятнадцать-двадцать минут». Я увидела его… Отекший весь, опухший… Глаз почти нет… «Надо молока. Много молока! — сказала мне знакомая. — Чтобы они выпили хотя бы по три литра». — «Но он не пьет молоко». — «Сейчас будет пить». Многие врачи, медсестры, особенно санитарки этой больницы через какое-то время заболеют… Умрут… Но никто тогда этого не знал…
В десять утра умер оператор Шишенок… Он умер первым… В первый день… Мы узнали, что под развалинами остался второй — Валера Ходемчук. Так его и не достали. Забетонировали. Но мы еще не знали, что они все — первые… Спрашиваю: «Васенька, что делать?» — «Уезжай отсюда! Уезжай! У тебя будет ребенок». А я — беременная. Но как я его оставлю? Просит: «Уезжай! Спасай ребенка!» — «Сначала я должна принести тебе молоко, а потом решим». Прибегает моя подруга Таня Кибенок… Ее муж в этой же палате… С ней ее отец, он на машине. Мы садимся и едем в ближайшую деревню за молоком. Где-то три километра за городом… Покупаем много трехлитровых банок с молоком… Шесть — чтобы хватило на всех… Но от молока их страшно рвало… Все время теряли сознание, им ставили капельницы. Врачи почему-то твердили, что они отравились газами, никто не говорил о радиации. А город заполнился военной техникой, перекрыли все дороги… Перестали ходить электрички, поезда… Мыли улицы каким-то белым порошком… Я волновалась, как же мне завтра добраться в деревню, чтобы купить ему парного молока? Никто не говорил о радиации… Только военные ходили в респираторах… Горожане несли хлеб из магазинов, открытые кульки с булочками… Пирожные лежали на лотках…
Вечером в больницу не пропустили… Море людей вокруг… Я стояла напротив его окна, он подошел и что-то мне кричал. Так отчаянно! В толпе кто-то расслышал: их увозят ночью в Москву. Жены сбились все в одну кучу.
Решили: поедем с ними. Пустите нас к нашим мужьям! Не имеете права! Бились, царапались. Солдаты, уже стояли солдаты, нас отталкивали. Тогда вышел врач и подтвердил, что они полетят на самолете в Москву, но нам нужно принести им одежду, — та, в которой они были на станции, сгорела. Автобусы уже не ходили, и мы бегом через весь город. Прибежали с сумками, а самолет уже улетел… Нас специально обманули… Чтобы мы не кричали, не плакали…
Ночь… По одну сторону улицы автобусы, сотни автобусов (уже готовили город к эвакуации), а по другую сторону — сотни пожарных машин. Пригнали отовсюду. Вся улица в белой пене… Мы по ней идем… Ругаемся и плачем… По радио объявили, что, возможно, город эвакуируют на три-пять дней, возьмите с собой теплые вещи и спортивные костюмы, будете жить в лесах. В палатках. Люди даже обрадовались: на природу! Встретим там Первое мая. Необычно. Готовили в дорогу шашлыки… Брали с собой гитары, магнитофоны…
Плакали только те, чьи мужья пострадали.
Не помню дороги… Будто очнулась, когда увидела его мать: «Мама, Вася в Москве! Увезли специальным самолетом!» Но мы досадили огород (а через неделю деревню эвакуируют!) Кто знал? Кто тогда это знал? К вечеру у меня открылась рвота. Я — на шестом месяце беременности. Мне так плохо… Ночью снится, что он меня зовет, пока он был жив, звал меня во сне: «Люся! Люсенька!»
А когда умер, ни разу не позвал. Ни разу… (Плачет.) Встаю я утром с мыслью, что поеду в Москву. Сама… «Куда ты такая?» — плачет мать. Собрали в дорогу и отца. Он снял со сберкнижки деньги, которые у них были. Все деньги. Дороги не помню… Дорога опять выпала из памяти… В Москве у первого милиционера спросили, в какой больнице лежат чернобыльские пожарники, и он нам сказал, я даже удивилась, потому что нас пугали: государственная тайна, совершенно секретно. Шестая больница — на «Щукинской»… В эту больницу, специальная радиологическая больница, без пропусков не пускали. Я дала деньги вахтеру, и тогда она говорит: «Иди». Кого-то опять просила, молила… И вот сижу в кабинете у заведующей радиологическим отделением — Ангелины Васильевны Гуськовой. Тогда я еще не знала, как ее зовут, ничего не запоминала… Я знала только, что должна увидеть его…

Она сразу меня спросила:
— У вас есть дети?
Как я признаюсь?! И уже понимаю, что надо скрыть мою беременность. Не пустит к нему! Хорошо, что я худенькая, ничего по мне незаметно.
— Есть. — Отвечаю.
— Сколько?
Думаю: «Надо сказать, что двое. Если один — все равно не пустит».
— Мальчик и девочка.
— Раз двое, то рожать, видно, больше не придется. Теперь слушай: центральная нервная система поражена полностью, костный мозг поражен полностью…
«Ну, ладно, — думаю, — станет немножко нервным».
— Еще слушай: если заплачешь — я тебя сразу отправлю. Обниматься и целоваться нельзя. Близко не подходить. Даю полчаса.
Но я знала, что уже отсюда не уйду. Если уйду, то с ним. Поклялась себе!
Захожу… Они сидят на кровати, играют в карты и смеются.
— Вася! — кричат ему.
Поворачивается:
— О, братцы, я пропал! И здесь нашла!
Смешной такой, пижама на нем сорок восьмого размера, а у него — пятьдесят второй. Короткие рукава, короткие штанишки. Но опухоль с лица уже сошла… Им вливали какой-то раствор…
— А чего это ты вдруг пропал? — Спрашиваю.
И он хочет меня обнять.
— Сиди-сиди, — не пускает его ко мне врач. — Нечего тут обниматься.
Как-то мы это в шутку превратили. И тут уже все сбежались, и из других палат тоже. Все наши. Из Припяти. Их же двадцать восемь человек самолетом привезли. Что там? Что там у нас в городе. Я отвечаю, что началась эвакуация, весь город увозят на три или пять дней. Ребята молчат, а было там две женщины, одна из них, на проходной в день аварии дежурила, и она заплакала:
— Боже мой! Там мои дети. Что с ними?
Мне хотелось побыть с ним вдвоем, ну, пусть бы одну минуточку. Ребята это почувствовали, и каждый придумал какую-то причину, и они вышли в коридор. Тогда я обняла его и поцеловала. Он отодвинулся:
— Не садись рядом. Возьми стульчик.
— Да, глупости все это, — махнула я рукой. — А ты видел, где произошел взрыв? Что там? Вы ведь первые туда попали…
— Скорее всего, это вредительство. Кто-то специально устроил. Все наши ребята такого мнения.
Тогда так говорили. Думали.
На следующий день, когда я пришла, они уже лежали по одному, каждый в отдельной палате. Им категорически запрещалось выходить в коридор. Общаться друг с другом. Перестукивались через стенку… Точка-тире, точка-тире… Врачи объяснили это тем, что каждый организм по-разному реагирует на дозы облучения, и то, что выдержит один, другому не под силу. Там, где они лежали, зашкаливали даже стены. Слева, справа и этаж под ними… Там всех выселили, ни одного больного… Под ними и над ними никого… Три дня я жила у своих московских знакомых. Они мне говорили: бери кастрюлю, бери миску, бери все, что надо… Я варила бульон из индюшки, на шесть человек. Шесть наших ребят… Пожарников… Из одной смены… Они все дежурили в ту ночь: Ващук, Кибенок, Титенок, Правик, Тищура. В магазине купила им всем зубную пасту, щетки, мыло. Ничего этого в больнице не было. Маленькие полотенца купила… Я удивляюсь теперь своим знакомым, они, конечно, боялись, не могли не бояться, уже ходили всякие слухи, но все равно сами мне предлагали: бери все, что надо. Бери! Как он? Как они все? Они будут жить? Жить… (Молчит). Встретила тогда много хороших людей, я не всех запомнила… Мир сузился до одной точки… Укоротился… Он… Только он…
Помню пожилую санитарку, которая меня учила: «Есть болезни, которые не излечиваются. Надо сидеть и гладить руки». Рано утром еду на базар, оттуда к своим знакомым, варю бульон. Все протереть, покрошить… Кто-то просил: «Привези яблочко». С шестью полулитровыми баночками… Всегда на шестерых! В больницу… Сижу до вечера. А вечером — опять в другой конец города. Насколько бы меня так хватило? Но через три дня предложили, что можно жить в гостинице для медработников, на территории самой больницы. Боже, какое счастье!!
— Но там нет кухни. Как я буду им готовить?
— Вам уже не надо готовить. Их желудки перестают воспринимать еду.
Он стал меняться — каждый день я встречала другого человека… Ожоги выходили наверх… Во рту, на языке, щеках — сначала появились маленькие язвочки, потом они разрослись… Пластами отходила слизистая… Пленочками белыми… Цвет лица… Цвет тела… Синий… Красный… Серо-бурый… А оно такое все мое, такое любимое! Это нельзя рассказать! Это нельзя написать! И даже пережить… Спасало то, что все это происходило мгновенно; некогда было думать, некогда было плакать. Я любила его! Я еще не знала, как я его любила! Мы только поженились… Идем по улице. Схватит меня на руки и закружится. И целует, целует. Люди идут мимо, и все улыбаются…
Клиника острой лучевой болезни — четырнадцать дней… За четырнадцать дней человек умирает…
В гостинице в первый же день дозиметристы меня замеряли. Одежда, сумка, кошелек, туфли, — все «горело». И все это тут же у меня забрали. Даже нижнее белье. Не тронули только деньги. Взамен выдали больничный халат пятьдесят шестого размера, а тапочки сорок третьего. Одежду, сказали, может, привезем, а, может, и нет, навряд ли она поддастся «чистке». В таком виде я и появилась перед ним. Испугался: «Батюшки, что с тобой?» А я все-таки ухитрялась варить бульон. Ставила кипятильник в стеклянную банку… Туда бросала кусочки курицы… Маленькие-маленькие… Потом кто-то отдал мне свою кастрюльку, кажется, уборщица или дежурная гостиницы. Кто-то — досочку, на которой я резала свежую петрушку. В больничном халате сама я не могла добраться до базара, кто-то мне эту зелень приносил. Но все бесполезно, он не мог даже пить… Проглотить сырое яйцо… А мне хотелось достать что-нибудь вкусненькое! Будто это могло помочь. Добежала до почты: «Девочки, — прошу, — мне надо срочно позвонить моим родителям в Ивано-Франковск. У меня здесь умирает муж». Почему-то они сразу догадались, откуда я и кто мой муж, моментально соединили. Мой отец, сестра и брат в тот же день вылетели ко мне в Москву. Они привезли мои вещи. Деньги. Девятого мая… Он всегда мне говорил: «Ты не представляешь, какая красивая Москва! Особенно на День Победы, когда салют. Я хочу, чтобы ты увидела». Сижу возле него в палате, открыл глаза:
— Сейчас день или вечер?
— Девять вечера.
— Открывай окно! Начинается салют!
Я открыла окно. Восьмой этаж, весь город перед нами! Букет огня взметнулся в небо.
— Вот это да!
— Я обещал тебе, что покажу Москву. Я обещал, что по праздникам буду всю жизнь дарить цветы…
Оглянулась — достает из-под подушки три гвоздики. Дал медсестре деньги — и она купила.
Подбежала и целую:
— Мой единственный! Любовь моя!
Разворчался:
— Что тебе приказывают врачи? Нельзя меня обнимать! Нельзя целовать!
Мне не разрешали его обнимать… Но я… Я поднимала и сажала его…
Перестилала постель… Ставила градусник… Приносила и уносила судно… Всю ночь сторожила рядом…
Хорошо, что не в палате, а в коридоре… У меня закружилась голова, я ухватилась за подоконник… Мимо шел врач, он взял меня за руку. И неожиданно:
— Вы беременная?
— Нет-нет! — Я так испугалась, чтобы нас кто-нибудь не услышал.
— Не обманывайте, — вздохнул он.
Я так растерялась, что не успела его ни о чем попросить.
Назавтра меня вызывают к заведующей:
— Почему вы меня обманули? — спросила она.
— Не было выхода. Скажи я правду — отправили бы домой. Святая ложь!
— Что вы наделали!!
— Но я с ним…
Всю жизнь буду благодарна Ангелине Васильевне Гуськовой. Всю жизнь!
Другие жены тоже приезжали, но их уже не пустили. Были со мной их мамы… Мама Володи Правика все время просила Бога: «Возьми лучше меня». Американский профессор, доктор Гейл… Это он делал операцию по пересадке костного мозга… Утешал меня: надежда есть, маленькая, но есть. Такой могучий организм, такой сильный парень! Вызвали всех его родственников. Две сестры приехали из Беларуси, брат из Ленинграда, там служил. Младшая Наташа, ей было четырнадцать лет, очень плакала и боялась. Но ее костный мозг подошел лучше всех… (Замолкает.) Я уже могу об этом рассказывать… Раньше не могла… Я десять лет молчала… Десять лет. (Замолкает.)
Когда он узнал, что костный мозг берут у его младшей сестрички, наотрез отказался: «Я лучше умру. Не трогайте ее, она маленькая». Старшей сестре Люде было двадцать восемь лет, она сама медсестра, понимала, на что идет.
«Только бы он жил», — говорила она. Я видела операцию. Они лежали рядышком на столах… Там большое окно в операционном зале. Операция длилась два часа… Когда кончили, хуже было Люде, чем ему, у нее на груди восемнадцать проколов, тяжело выходила из-под наркоза. И сейчас болеет, на инвалидности… Была красивая, сильная девушка. Замуж не вышла… А я тогда металась из одной палаты в другую, от него — к ней. Он лежал уже не в обычной палате, а в специальной барокамере, за прозрачной пленкой, куда заходить не разрешалось. Там такие специальные приспособления есть, чтобы, не заходя под пленку, вводить уколы, ставить катэтор… Но все на липучках, на замочках, и я научилась ими пользоваться… Отсовывать… И пробираться к нему… Возле его кровати стоял маленький стульчик… Ему стало так плохо, что я уже не могла отойти, ни на минуту. Звал меня постоянно: «Люся, где ты? Люсенька!» Звал и звал… Другие барокамеры, где лежали наши ребята, обслуживали солдаты, потому что штатные санитары отказались, требовали защитной одежды. Солдаты выносили судно. Протирали полы, меняли постельное белье… Все делали… Откуда там появились солдаты? Не спрашивала… Только он… Он… А каждый день слышу: умер, умер… Умер Тищура. Умер Титенок.
Умер… Как молотком по темечку…
Стул двадцать пять — тридцать раз в сутки… С кровью и слизью… Кожа начала трескаться на руках, ногах… Все покрылось волдырями… Когда он ворочал головой, на подушке оставались клочья волос… Я пыталась шутить: «Даже удобно. Не надо носить расческу». Скоро их всех постригли. Его я стригла сама. Я все хотела ему делать сама. Если бы я могла выдержать физически, то я все двадцать четыре часа не ушла бы от него. Мне каждую минутку было жалко… Минутку и то жалко… (Долго молчит.) Приехал мой брат и испугался: «Я тебя туда не пущу!» А отец говорит ему: «Такую разве не пустишь? Да она в окно влезет! По пожарной лестнице!»
Отлучилась… Возвращаюсь — на столике у него апельсин… Большой, не желтый, а розовый. Улыбается: «Меня угостили. Возьми себе». А медсестра через пленочку машет, что нельзя этот апельсин есть. Раз возле него уже какое-то время полежал, его не то, что есть, к нему прикасаться страшно. «Ну, съешь, — просит. — Ты же любишь апельсины». Я беру апельсин в руки. А он в это время закрывает глаза и засыпает. Ему все время давали уколы, чтобы он спал. Наркотики. Медсестра смотрит на меня в ужасе… А я? Я готова сделать все, чтобы он только не думал о смерти… И о том, что болезнь его ужасная, что я его боюсь… Обрывок какого-то разговора… У меня в памяти… Кто-то увещевает: «Вы должны не забывать: перед вами уже не муж, не любимый человек, а радиоактивный объект с высокой плотностью заражения. Вы же не самоубийца. Возьмите себя в руки». А я как умалишенная: «Я его люблю! Я его люблю!» Он спал, я шептала: «Я тебя люблю!» Шла по больничному двору: «Я тебя люблю!» Несла судно: «Я тебя люблю!» Вспоминала, как мы с ним раньше жили… В нашем общежитии… Он засыпал ночью только тогда, когда возьмет меня за руку. У него была такая привычка: во сне держать меня за руку… Всю ночь…
А в больнице я возьму его за руку и не отпускаю…
Ночь. Тишина. Мы одни. Посмотрел на меня внимательно-внимательно и вдруг говорит:
— Так хочу увидеть нашего ребенка. Какой он?
— А как мы его назовем?
— Ну, это ты уже сама придумаешь…
— Почему я сама, если нас двое?
— Тогда, если родится мальчик, пусть будет Вася, а если девочка — Наташка.
— Как это Вася? У меня уже есть один Вася. Ты! Мне другого не надо.
Я еще не знала, как я его любила! Он… Только он… Как слепая! Даже не чувствовала толчков под сердцем… Хотя была уже на шестом месяце… Я думала, что он внутри меня мой маленький, и он защищен… О том, что ночую у него в барокамере, никто из врачей не знал. Не догадывался… Пускали меня медсестры. Первое время тоже уговаривали: «Ты — молодая. Что ты надумала? Это уже не человек, а реактор. Сгорите вместе». Я, как собачка, бегала за ними… Стояла часами под дверью. Просила-умоляла… И тогда они: «Черт с тобой! Ты — ненормальная».
Утром перед восьмью часами, когда начинался врачебный обход, показывают через пленку: «Беги!». На час сбегаю в гостиницу. А с девяти утра до девяти вечера у меня пропуск. Ноги у меня до колен посинели, распухли, настолько я уставала… Пока я с ним… Этого не делали… Но, когда уходила, его фотографировали… Одежды никакой. Голый. Одна легкая простыночка поверх. Я каждый день меняла эту простыночку, а к вечеру она вся в крови. Поднимаю его, и у меня на руках остаются кусочки его кожи, прилипают. Прошу: «Миленький! Помоги мне! Обопрись на руку, на локоть, сколько можешь, чтобы я тебе постель разгладила, не покинула наверху шва, складочки». Любой шовчик — это уже рана на нем. Я срезала себе ногти до крови, чтобы где-то его не зацепить. Никто из медсестер не мог подойти, прикоснуться, если что-нибудь нужно, зовут меня. И они фотографировали… Говорили, для науки. А я бы их всех вытолкнула оттуда! Кричала бы! Била! Как они могут! Все мое… Все любимое…

Если бы я могла их туда не пустить! Если бы…
Выйду из палаты в коридор… И иду на стенку, на диван, потому что я их не вижу. Говорю дежурной медсестре: «Он умирает». — Она мне отвечает: «А что ты хочешь? Он получил тысяча шестьсот рентген, а смертельная доза четыреста. Ты сидишь возле реактора». Все мое… Все любимое.
Когда они все умерли, в больнице сделали ремонт… Стены скоблили, взорвали паркет и вынесли… Столярку.
Дальше… Последнее… Помню вспышками… Обрыв… Ночь сижу возле него на стульчике… В восемь утра: «Васенька, я пойду. Я немножко отдохну». Откроет и закроет глаза — отпустил. Только дойду до гостиницы, до своей комнаты, лягу на пол, на кровати лежать не могла, так все болело, как уже стучит санитарка: «Иди! Беги к нему! Зовет беспощадно!»
А в то утро Таня Кибенок так меня просила, молила: «Поедем со мной на кладбище. Я без тебя не смогу». В то утро хоронили Витю Кибенка и Володю Правика… С Витей они были друзья… Мы дружили семьями… За день до взрыва вместе сфотографировались у нас в общежитии. Такие они наши мужья там красивые! Веселые! Последний день нашей той жизни… Такие мы счастливые!
Вернулась с кладбища, быстренько звоню на пост медсестре: «Как он там?»
— «Пятнадцать минут назад умер». Как? Я всю ночь у него. Только на три часа отлучилась! Стала у окна и кричала: «Почему? За что?» Смотрела на небо и кричала… На всю гостиницу… Ко мне боялись подойти…
Опомнилась: напоследок его увижу! Увижу! Скатилась с лестницы… Он лежал еще в барокамере, не увезли… Последние слова его: «Люся! Люсенька!» — «Только отошла. Сейчас прибежит», — успокоила медсестра. Вздохнул и затих…
Уже я от него не оторвалась… Шла с ним до гроба… Хотя запомнила не сам гроб, а большой полиэтиленовый пакет… Этот пакет… В морге спросили: «Хотите, мы покажем вам, во что его оденем». Хочу! Одели в парадную форму, фуражку наверх на грудь положили. Обуть не обули, не подобрали обувь, потому что ноги распухли… Парадную форму тоже разрезали, натянуть не могли, целого тела уже не было… Все — рана… В больнице последние два дня… Подниму его руку, а кость шатается, болтается кость, тело от нее отошло… Кусочки легкого, кусочки печени шли через рот… Захлебывался своими внутренностями… Обкручу руку бинтом и засуну ему в рот, все это из него выгребаю… Это нельзя рассказать! Это нельзя написать! И даже пережить…
Это все такое родное… Такое любимое… Ни один размер обуви невозможно было натянуть… Положили в гроб босого…
На моих глазах… В парадной форме его засунули в целлофановый мешок и завязали… И этот мешок уже положили в деревянный гроб… А гроб еще одним мешком обвязали… Целлофан прозрачный, но толстый, как клеенка… И уже все это поместили в цинковый гроб… Втиснули… Одна фуражка наверху осталась…
Съехались все… Его родители, мои родители… Купили в Москве черные платки… Нас принимала чрезвычайная комиссия. И всем говорила одно и то же, что отдать вам тела ваших мужей, ваших сыновей мы не можем, они очень радиоактивные и будут похоронены на московском кладбище особым способом. В запаянных цинковых гробах, под бетонными плитками. И вы должны этот документ подписать… Если кто-то возмущался, хотел увезти гроб на родину, его убеждали, что они, мол, герои и теперь семье уже не принадлежат. Они уже государственные люди… Принадлежат государству. Сели в катафалк… Родственники и какие-то военные люди. Полковник с рацией… По рации передают: «Ждите наших приказаний! Ждите!» Два или три часа колесили по Москве, по кольцевой дороге. Опять в Москву возвращаемся… По рации: «На кладбище въезд не разрешаем. Кладбище атакуют иностранные корреспонденты. Еще подождите». Родители молчат… Платок у мамы черный… Я чувствую, что теряю сознание. Со мной истерика: «Почему моего мужа надо прятать? Он — кто? Убийца? Преступник? Уголовник? Кого мы хороним?» Мама: «Тихо, тихо, дочечка». Гладит меня по голове… Полковник передает: «Разрешите следовать на кладбище. С женой истерика». На кладбище нас окружили солдаты… Шли под конвоем… И гроб несли… Никого не пустили…
Одни мы были… Засыпали моментально. «Быстро! Быстро!» — командовал офицер. Даже не дали гроб обнять… И — сразу в автобусы… Все крадком… Мгновенно купили и принесли обратные билеты… На следующий день. Все время с нами был какой-то человек в штатском, с военной выправкой, не дал даже выйти из гостиницы и купить еду в дорогу. Не дай Бог, чтобы мы с кем-нибудь заговорили, особенно я. Как будто я тогда могла говорить, я уже даже плакать не могла. Дежурная, когда мы уходили, пересчитала все полотенца, все простыни… Тут же их складывала в полиэтиленовый мешок. Наверное, сожгли… За гостиницу мы сами заплатили… За четырнадцать суток… Клиника лучевой болезни — четырнадцать суток… За четырнадцать суток человек умирает…
Дома я уснула. Зашла в дом и повалилась на кровать. Я спала трое суток… Приехала «Скорая помощь». «Нет, — сказал врач, — она не умерла. Она проснется. Это такой страшный сон».
Мне было двадцать три года…
Я помню сон… Приходит ко мне моя умершая бабушка, в той одежде, в которой мы ее похоронили. И наряжает елку. «Бабушка, почему у нас елка? Ведь сейчас лето?» — «Так надо. Скоро твой Васенька ко мне придет». А он вырос среди леса. Я помню сон. — Вася приходит в белом и зовет Наташу. Нашу девочку, которую я еще не родила. Уже она большая. Подросла. Он подбрасывает ее под потолок, и они смеются… А я смотрю на них и думаю, что счастье — это так просто. ..Мы бродим с ним по воде. Долго-долго идем… Просил, наверное, чтобы я не плакала… Давал знак. Оттуда… Сверху…
(Затихает надолго.)
Через два месяца я приехала в Москву. С вокзала — на кладбище. К нему! И там на кладбище у меня начались схватки… Только я с ним заговорила… Вызвали «Скорую»… Рожала я у той же Ангелины Васильевны Гуськовой. Она меня еще тогда предупредила: «Рожать приезжай к нам». На две недели раньше срока родила… Мне показали… Девочка… «Наташенька, — позвала я. — Папа назвал тебя Наташенькой». На вид здоровый ребенок. Ручки, ножки… А у нее был цирроз печени… В печени — двадцать восемь рентген… Врожденный порок сердца… Через четыре часа сказали, что девочка умерла… И опять, что мы ее вам не отдадим! Как это не отдадите?! Это я ее вам не отдам! Вы хотите ее забрать для науки, а я ненавижу вашу науку! Ненавижу! Она забрала у меня сначала его, а теперь еще хочет… Не отдам! Я похороню ее сама. Рядом с ним… (Молчит.)
Все не те слова вам говорю… Не такие… Нельзя мне кричать после инсульта. И плакать нельзя. Потому и слова не такие… Но скажу… Еще никто не знает… Когда я не отдала им мою девочку… Нашу девочку… Тогда они принесли мне деревянную коробочку: «Она — там». Я посмотрела… Ее запеленали… Она в пеленочках… И тогда я заплакала: «Положите ее у его ног. Скажите, что это наша Наташенька». Там, на могилке не написано: Наташа Игнатенко… Там только его имя… Она же была без имени, без ничего… Только душа… Душу я там и похоронила…
Я прихожу к ним всегда с двумя букетами: один — ему, второй — на уголок кладу ей. Ползаю у могилы на коленках… Всегда на коленках… (Бессвязно).
Я ее убила… Я… Она… Спасла… Моя девочка меня спасла, она приняла весь радиоудар на себя, стала как бы приемником этого удара. Такая маленькая. Крохотулечка. (Задыхаясь) Она спасла… Но я любила их двоих…
Разве… Разве можно убить любовью? Такой любовью!!… Почему это рядом? Любовь и смерть… Вместе… Кто мне объяснит? Ползаю у могилы на коленках… (Надолго затихает).
…В Киеве мне дали квартиру. В большом доме, где теперь живут все, кто с атомной станции. Квартира большая, двухкомнатная, о какой мы с Васей мечтали. А я сходила в ней с ума! В каждом углу, куда ни гляну — везде он…
Так я и живу… Живу одновременно в реальном и нереальном мире. Не знаю, где мне лучше… (Встает. Подходит к окну). Нас тут много. Целая улица, ее так и называют — чернобыльская.
Всю свою жизнь эти люди на станции проработали. Многие до сих пор ездят туда на вахту, теперь станцию обслуживают вахтовым методом. Никто там не живет. У них тяжелые заболевания, инвалидности, но работу свою не бросают, боятся даже подумать о том, что реактор остановят. Где и кому они сегодня нужны в другом месте? Часто умирают. Умирают мгновенно. Они умирают на ходу — шел и упал, уснул и не проснулся. Нес медсестре цветы и остановилось сердце. Они умирают, но их никто по-настоящему не расспросил. О том, что мы пережили… Что видели… О смерти люди не хотят слушать. О страшном…
Но я вам рассказывала о любви… Как я любила…»
Людмила Игнатенко,
жена погибшего пожарника Василия Игнатенко

Почему одни ликвидаторы Чернобыля заболели и умерли, а другие здоровы

Интервью, которое Сергей дал нашей газете, подробно описывает внутреннюю «кухню» ликвидации последствий ядерного выброса. Как были организованы работы и быт на станции, какие меры принимались, чтоб сохранить здоровье гражданских людей, и как наплевательски обращались с военными.

С исторической точки зрения — интереснейшие сведения. Но и с практической — крайне полезные. Если, не дай бог, снова подобная авария, будете знать, как грамотно себя вести.

— Я окончил Институт тонких химических технологий, военная специальность — радиационная разведка (гражданская — инженер-химик-технолог). Срочную не служил, но у меня была военная кафедра в вузе, я военнообязанный. В июне 1986 года мне пришла повестка. Показал отцу — то ли на сборы, то ли в армию. Батя-химик посмотрел, все понял и сказал: «Ты там поаккуратнее все-таки».

— Выходит, вы знали, куда вас призывают?

— Все химики знали, куда едут. Ясно было, что призыв по военной специальности. Особо никто не сопротивлялся. Кто не хотел — просто не являлся по повестке. Набор был срочный — кто пришел, тот пришел. Один не хочет, возьмут другого. Из нашего института призвали около 20 человек. Мы все его окончили один-два года назад. А всего из Москвы набрали примерно 150 человек. Мы приехали в Киев, потом нас перевезли в Чернобыль, и с начала июля наш «батальон лейтенантов» приступил к службе (народ подъезжал не одновременно, а по частям).

— Кому вы подчинялись? Министерству обороны?

— Нет, Минобороны нас только призывало через военкоматы. А запрос на то, чтоб нас призвать, исходил от Средмаша — Министерства среднего машиностроения. В Советском Союзе оно ведало всем, что относится к атомной энергии.

По ведомственной принадлежности мы относились к Средмашу. Минобороны отвечало за дезактивацию станции и прилегающих территорий, а Средмаш строил саркофаг над разрушенным блоком, это была его зона ответственности. Для строительства нужны были строители и автодорожники — они составляли две трети сил, работавших по линии Средмаша. А химики, геодезисты и топографы — одну треть. Главная задача химиков была держать на контроле дозы облучения, которые получали строители. Чтоб не было ни передоза, ни недодоза.

— Какая доза считалась предельно допустимой?

— 25 рентген — это суммарно за все время пребывания на станции.

— Как быстро можно было набрать 1 рентген?

— Приехать на станцию, пройтись по машинному залу, выйти на четвертый блок — и за один проход получаешь 1 рентген. Но если работать не на самом блоке, а в сравнительно «чистом» месте, дневные дозы были меньше. За день допускалось до 2 рентген, а если работы были особо важные — безмерно.

Самые напряженные с точки зрения радиации работы велись там, где строился саркофаг, то есть именно на разрушенном четвертом блоке. Это была 3-я зона. Деление по зонам такое было: нулевая зона — за 30 км от станции, первая — до 30 км, вторая — сама станция и приближенные объекты, третья — разрушенный блок. Часть станции тоже входила в «трешку» — крыша 3-го машзала, узел перегрузки — Копачи (это близлежащая деревня в 500 метрах от станции).

фото: Из личного архива

— Вы где работали, в какой зоне?

— Отдел наш находился во второй зоне. Третья зона начиналась в 15 км от нас — от узла перегрузки. К узлу подходила чистая машина, приехавшая со стройматериалами или бетонным раствором. На Копачах раствор и бетон из сравнительно чистых машин перегружался в «грязные», и грязные уже ездили только по станции.

Жили мы в Иванкове и Тетереве в пионерлагерях, там размещались сотрудники Средмаша. Это 150 км от станции. Дорожники быстро проложили дорогу и автобусами возили каждый день. Но все равно получалось долго, два часа. Поэтому мы часто оставались ночевать на работе. Тем более, обязаны были работать круглосуточно. Отдел наш был в средней школе №3, у нас там полкласса было отделено, стояли койки для дежурной смены. Надо — прикорнул.

Нам, дозиметристам, все пять месяцев закрыли третьей зоной.

— Хотя вы были во второй?

— Ночевали во второй, а работали в третьей. Но не каждый день.

— Как долго вы работали на станции?

— В командировку туда все приезжали на полтора месяца — кроме нас. Мы там были бессрочно, пока не построили саркофаг. Я уехал в начале декабря. Ровно пять месяцев.

— В чем конкретно состояла работа вашего батальона?

— Строительные работы шли на шести участках. Везде работали «стройбатовцы» Средмаша. Мы должны были следить за дозами, которые они накапливают. Кроме того, мы готовили данные о том, какое излучение там, где планируются новые работы, и сколько в этом месте получит человек за 1, 2, 3 часа. От этого зависело, кого туда посылать. Если послать того, кто уже набрал приличную дозу, можно вылететь в передоз. Передоз был нам запрещен категорически.

По текущим работам планировалось так: человек новенький приезжал, набирал 7 рентген, после этого ходил на менее напряженные работы, за «десяткой» — на еще менее напряженные, а начиная с 15 рентген его вообще старались никуда не посылать. Хотя бывали моменты.

На одном совещании начальнику управления доложили, что не хватает водителей миксеров. Все, кто есть, дозы понабирали. Он сказал: скажите дозиметристам, пусть им дозы вдвое уменьшат и они дальше работают. Но фокус не прошел, восприняли как шутку. Это и было сказано как юмор. Черный, но юмор. Хотя академик Ильин в воспоминаниях пишет, что обсуждался вопрос о вводе «военной дозы» 50 рентген.

— Как вы измеряли и контролировали дозы?

— На каждом из рабочих участков сидел дозиметрист. Всем, кто шел на работу в 3-ю зону, он выдавал на день дневной дозиметр на маленькую дозу до 2–3 рентген — их называли «карандашами». И одновременно каждый человек еще постоянно носил дозиметр-накопитель.

Люди заканчивали работу, выходили из зоны и сдавали «карандаши» на проверку. Дозиметрист снимал с них показания, заносил в журнал и суммировал с предыдущими.

Когда по журнальным записям набиралось в среднем 5–6 рентген на каждого человека, всю бригаду привозили к нам в отдел, и мы снимали показания уже с их дозиметров-накопителей. Данные в журнале и накопителе сравнивались.

Разброс между ними был всегда, потому что точность дозиметров была низкой, на уровне 50%. То есть если у человека 5 рентген набрано, с равным успехом это может быть и 7 рентген, и 2 с половиной. Но у нас за счет двойного отслеживания данных — в «карандашах» и накопителе — точность получалась немного выше. Во всех отчетах, кстати, говорили, что в нашем подразделении самая большая точность измерения доз.

— Какая была у вас должность?

— Меня сначала распределили на должность инженера в отдел дозконтроля, а через месяц дали старшего инженера. Сам себя я называл «младший командир заградотряда». Следил, чтоб народ не попал в тыл раньше времени, а попал тогда, когда ему надо.

— Чтоб не симулировали передоз? Были такие случаи?

— Всяко было. Ну вот, например, были случаи — у всей бригады 10 рентген, а у одного — 15. Явно что-то не так. Человек с такой выпадающей дозой попадал в первый отдел (он обеспечивал режим секретности), из первого отдела его отсылали к нам. Я брал этого человека, и мы с ним шли по дорожке, где они работали.

Я говорил: «Вот вас привезли. Куда ты пошел? Дальше что делал?» Он показывает, мы с ним пробегаем по маршруту, и я на этом маршруте замеряю поля.

Иногда бывает, человек отошел на 2–3 метра в сторону от остальной бригады и попал под пятно. Мне надо, во-первых, найти пятно. Во-вторых, если нет пятна, выяснить, почему у него такая большая доза. Ошибка дозиметра или он попросту положил его на броню? Потому что можно было положить дозиметр на гусеницу трактора — их в зоне никто не мыл — и получить большую дозу.

— Это как градусник положить на батарею, чтоб температура подскочила?

— Именно так… Там всех пугали и стращали, что тех, кого поймают, накажут. Страшный КГБ у нас представлял Виктор Молочков из Шевченко, он был замначальника первого отдела.

— Особист?

— Да. Мы ему не подчинялись, но были под его контролем. Разборки шли от него. Он звонил: иди проверяй.

Был у меня случай: под подозрением оказался дед из Туркестана, лет 60. У него был передоз. Пошли с ним, посмотрели, где он работал. Ну нет пятен, нет нигде. Причем дед нормальный, вся бригада хорошего мнения о нем, не может он жульничать. Я докладываю Виктору: прошлись, все чисто. Он мне говорит: «Ну и пиши «ошибка дозиметра», ты взял его на проверку и выяснил, что дозиметр врет». Я написал. Ну и все. Дед пошел в общагу, потому что пятен не было и никаких разборок тоже не было.

— Особист велел представить дозиметр неисправным, чтоб не наказывать деда?

— Ну да. Вообще всех этих ужасов с автоматами, криками, стучанием по столу — не было, конечно. Косяки случались, но разруливать старались по-человечески.

— Вы сказали: «человек мог попасть под пятно». Что это такое «пятно»?

— Небольшой участок, где уровень радиации значительно выше, чем рядом. Причиной может быть, к примеру, осколок с блока. Вылетел куда-то далеко и лежит там. Вокруг него — «пятно».

Облучение в зоне всегда неравномерное. Это как прожектора, которые расставлены в разных местах, но освещение от них идет разной интенсивности. Вы пробегаете с экспонометром и смотрите — с той стороны светит меньше, с этой больше, а вот тут, если поставить стеночку, уже будет полумрак. То же самое с радиационным фоном.

У нас были ребята из МИФИ, преподавали на кафедре радиационной защиты. Приехали на станцию добровольцами предложить свою помощь. Они давали рекомендации по снятию фона. Не надо, скажем, городить сплошную защиту на каком-то участке, достаточно вот тут площадочку зачистить — и фон сразу упадет. Я ради интереса с ними ходил в разведку несколько раз, они делали так: намечали заранее точки, пробегали по ним, замеряли дозы, находили, откуда идет просвет, а потом высчитывали, где лучше поставить стеночку, где закрыть, а где и почистить.

фото: Из личного архива

— А дозы, которые получали вы сами, вы замеряли?

— Конечно. Теми же дозиметрами и накопителями, как у всех.

— Сколько у вас набралось рентген, когда вы уезжали?

— В архивной справке записано — доза внешнего облучения 21 рентген. Внутреннее — неизвестно, его не мерили, потому что приборов не было.

— Вы внушаете оптимизм. На случай ядерной войны. 30 лет прошло, а вы живы-здоровы, хотя набрали почти 25 рентген.

— 25 дозиметристу нельзя было получить. Если он получал 25, его вызывали в первый отдел. С какого перепуга ты, дозиметрист, и залетел? Все работы должны были быть подконтрольными и прогнозируемыми.

— У вас есть сведения о тех, с кем вы там были? Как у них сложилось?

— Из тех 20 ребят из моего вуза, с кем я служил вместе, погиб один в автокатастрофе. Все остальные живы. Бывают хвори, но нам уж по 60 лет. А так все в общем в неплохой форме. Зато с моими одноклассниками, которые в Чернобыле не были, все гораздо хуже. Треть класса уже умерли, причем две девочки — от онкологии.

— Встречаетесь с «чернобыльцами»?

— Пересекались несколько раз. Но регулярно — нет. Да и когда? 26 мая на Митинском кладбище? Не тот повод, чтоб выпить и посидеть.

У нас нет своего Дня победы. Мы вели сражение за будущее страны, и мы его выиграли, а Дня победы нет. И ощущения победы тоже нет.

Понятно почему. Для государства любые упоминания Чернобыля очень болезненны. До 91-го о нем вообще молчали. У многих ликвидаторов на этой почве были потом нервные срывы. Ты в зоне, тебе объясняют, что ты делаешь что-то очень важное. Работаешь по следу ядерного взрыва. Там мы чувствовали себя героями.

— А возвращались — тут никто не знал, что вы герои…

— Да и сейчас не знают. 26 мая из года в год — ни слова в центральной прессе или на телевидении.

— Но в этом мае вышел американский сериал «Чернобыль». Он получил очень большой резонанс. Вы его видели?

— Резонанс как раз и объясняется тем, что люди не информированы о Чернобыле. Для них этот сериал оказался откровением. Хотя там первая серия целиком слизана с «Чернобыльской тетради» Григория Медведева, которая вышла 30 лет назад. Потом все строится на описаниях Светланы Алексиевич, но они некорректны. У нее, например, приводятся данные по дозам детей, а такие дозы даже для взрослых смертельны. Вообще сериал, на мой взгляд, достаточно скандальный.

— Расскажите про быт ликвидаторов. Какая форма у вас была? Как часто ее выдавали?

— Формы не было. Когда мы приехали, нам выдали стройотрядовские робы. В них все ходили — и военные, и гражданские. Одежду надо было часто менять, и она должна была быть дешевая и практичная. С объекта выходишь — снимаешь робу, получаешь чистую. Грязную — на дезактивацию или на выброс. Поэтому форму там не носили. Идет человек, и не поймешь, военнослужащий он или нет. Узнать военных можно было только по кепочкам. Если кокарда — офицер. Если звездочка — рядовой. Шиком был танковый комбинезон. Черного цвета, плотная тряпка, очень такой добротный. Но их было мало, поэтому мы их носили в качестве парадной формы. Если мне на блок сегодня не ехать, я могу его надеть и пойти в столовую. Но если на блок, я лучше надену обычную робу.

— Получается, одежду меняли каждый день?

— Только если на блоке работа. Тогда меняли. А если по городу ходить — одежда не набирает больших доз. Там не так страшно все было. Я вообще считаю, радиация не так страшна, как «радиофобия» и безграмотность в отношении доз и последствий облучения.

— В Чернобыле вы видели безграмотность?

— Видел и безграмотность, и непрофессионализм.

Армия, например, оказалась совершенно не готова к той работе, которая ей была поручена. Армейские дозиметры-«карандаши» (еще их название — «глазки») были сразу забракованы. Они измеряли либо слишком маленькие дозы до 200 миллирентген, либо слишком большие — до 50 рентген. По ним не рассчитаешь, когда у человека предельная доза наступит.

Как велся контроль на участках Средмаша, я вам рассказал. Каждый, кто шел в зону, получал индивидуальный дозиметр. А в армейских подразделениях дозиметры выдавались только офицерам. По показаниям офицеров заносили дозы всей бригаде, с которой он работал. При том, что сам офицер на работу не выходил. Он привозил бойцов и сидел в машине и заведомо получал меньшую дозу, чем ребята, которые работали. А дозу им ставили по нему.

Костюмы ОЗК (общевойсковой защитный комплект) тоже, как оказалось, не могли быть использованы. Ребята на пунктах полива, где мыли транспорт, в таких костюмах за полчаса получали тепловой удар. Лето, жара, а они в прорезинке.

Ходили солдатики с поролоновыми респираторами. Дышать в них невозможно. Нужны другие респираторы — обычные «лепестки». Но их надо менять каждые 10–15 минут. Дальше такой респиратор работает во вред, на нем оседает пыль, от пота он становится влажным, и сам превращается в источник радиации. Когда я ходил в зону, я брал штук 5–6 «лепестков» и менял. У армейцев ничего подобного не было.

Армейская техника и оборудование тоже не отвечали требованиям. Машины дезактивации, дегазации давали струю до второго этажа от силы. Обычная пожарная машина была намного эффективнее.

В общем, много всего такого. Я еще думал, вот вернемся домой, нас призовут на сборы и скажут: давай, пиши, что подходило, что нет. Чтоб в следующий раз армия была готова. Чтоб оборудование имелось подходящее, и защита для людей была надежная и продуманная. Но — нет. Гражданские еще какой-то интерес проявляли. А армейские вообще ничем не интересовались.

— Вы полагали, что после аварии будут сделаны попытки переоснастить армию с учетом чернобыльского опыта?

— Полагал, но попыток не было.

— Как было организовано питание для ликвидаторов?

— Мы приехали в первом заходе — человек 15 наших ребят. Химиков было двое, остальные строители, но все — лейтенанты. Капитан, который нас принимал, сразу сказал: приехали, ну идите обедать.

Зашли в столовую, отдали бумажку, которую дал капитан. И какое-то время так и продолжалось: заходишь в столовую, у тебя никто ничего не спрашивает, ни талонов, ни документов.

Талоны ввели только к августу. Еда была обычная. Борщ или суп. Котлет не было, мясо только шматком или мелкорубленое. Повара готовили круглосуточно с перерывом на три-четыре часа — от часа ночи до пяти. В остальное время заходишь — два-три блюда на выбор.

— Правда, что ликвидаторы регулярно выпивали, чтоб нейтрализовать облучение?

— То, что алкоголь нейтрализует облучение — это сказка. Там, где дислоцировались войска, спиртное не продавалось и не раздавалось. Насчет вагона со спиртом — не было его. Я бы знал, потому что в каждой службе был наш лейтенант.

Но, конечно, для себя алкоголь люди привозили из Киева. Ребята гражданские, которые приезжали в командировку, тоже привозили. При этом спиртное на станции было под запретом. Если выпивали, то втайне и по какому-то поводу — день рождения, например. И немного, грамм по 100–150.

Спиртное было валютой важнее доллара.

У меня был у солдата самоход, я за фляжку спирта его притушил. Парень, рядовой, слинял в Киев на три дня, как раз достаточно, чтоб пойти под трибунал. Но я за фляжку договорился с его командиром, что он не будет поднимать шум, хотя бумаги уже прошли.

А особист — вот этот Виктор Молочков — затушил окончательно, изъял бумаги. Очень спокойно сказал: «Ты же был в курсе, что он в Киев рванул? А почему не остановил?» — «Ну что ты хочешь, — ответил я. — Они тут с мая месяца. Ты еще можешь выйти за зону, а им нельзя. Ну съездил к девочкам на пару дней. Работа же не встала из-за этого». Особист сказал: «Ну смотри, если в пятницу он здесь не будет стоять, оба пойдете под трибунал, а придет — будете на работу ходить». Ну и он в пятницу с утра как раз появился.

— Как закончилась командировка? Был праздник с награждениями, благодарностями?

— Закончилась командировка очень буднично. Саркофаг построили, в войсках мы уже были никому не нужны, надо нас было отправлять домой. Но поскольку мы не были приписаны ни к какой воинской части, оформить нам увольнение было нельзя. Поэтому нас стали быстро распределять по точкам Средмаша. Меня распределили в город Шевченко. Я поехал туда, пришел в часть, встал на учет, мне дали отпуск 45 дней — он всем полагался, кто был на станции. Слетал в Москву, вернулся и тут же получил приказ об увольнении. Ну и все. На этом моя чернобыльская эпопея завершилась…

Читайте также: Украинские ученые продемонстрировали водку из чернобыльской воды

Ликвидаторы последствий аварии на Чернобыльской АЭС

Ликвидаторы последствий аварии на Чернобыльской АЭС

Основная тема

Авария на Чернобыльской АЭС

Число участников

526 250 человек

Медиафайлы на Викискладе

  • ди; лицо, ответственное за безопасность проведения испытаний на 4-м реакторе (скончался в декабре 1995 года в результате сердечного приступа);
  • Разим Давлетбаев — заместитель начальника турбинного цеха № 2, род. 15 февраля 1950 г. в д. Тат. Кандыз ТАССР, в 1975 г. окончил МЭИ, Указом Президента России № 971 от 21.06.1996 г. «за мужество и самоотверженность, проявленные при ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС» награждён Орденом Мужества, умер 15 марта 2017 г. от острого лейкоза;
  • Пётр Паламарчук — руководитель Чернобыльского пусконаладочного управления;
  • Олег Генрих — оператор центрального зала реакторного цеха № 2;
  • Юрий Трегуб — начальник смены блока № 4 ____ __.—«»—.__ ____
  • Юрий Корнеев, Геннадий Русановский (второй оператор ГЦН реакторного цеха № 2), Борис Столярчук и Александр Ювченко — последние выжившие работники 4-го энергоблока, которые были на постах во время аварии. Александр Ювченко умер в возрасте 47 лет в 2008 году.

Около сорока пожарных под руководством майора Леонида Телятникова, милиционеров и работников станции были первыми ликвидаторами. Шестеро пожарных умерли в течение нескольких недель от радиационных ожогов и острой лучевой болезни:

  • Николай Титенок — пожарный самостоятельной военизированной пожарной части № 6 (СВПЧ-6), охранявшей г. Припять;
  • Владимир Правик — начальник караула военизированной пожарной части № 2 (ВПЧ-2), охранявшей ЧАЭС;
  • Виктор Кибенок — начальник караула СВПЧ-6;
  • Василий Игнатенко — командир отделения СВПЧ-6;
  • Николай Ващук — командир отделения СВПЧ-6;
  • Владимир Тишура — старший пожарный СВПЧ-6;

Остальные участники:

  • Милицейская бригада из Киева числом 300 человек, члены которой закапывали загрязнённую почву;
  • Медицинский персонал;
  • Многочисленная рабочая сила (в основном военные), которая была призвана для дезактивации и очистки зоны перед постройкой саркофага (учёт военных-призывников сильно усложнён из-за «утерянных» документов о месте службы);
  • Работники Управления строительства № 605 (УС-605) — включая не только личный состав специальных военно-строительных частей Министерства среднего машиностроения СССР, но и добровольцев со всех областей которые и строили объект «Укрытие» («Саркофаг»).
  • Внутренние войска, охранявшие зону вокруг Чернобыля;
  • Водители;
  • Шахтёры, которые откачали заражённую воду и предотвратили её попадание в Днепровский комплекс.
  • Военные: А. С. Королёв — начальник инженерных войск Киевского военного округа, Н. Т. Антошкин — руководил действиями личного состава по закрытию реактора, совершал облёты реактора.
  • В правительственную комиссию вошли: В. А. Легасов (советский химик-неорганик), Б. Е. Щербина (председатель), А. И. Майорец (министр энергетики), Е. И. Воробьёв (заместитель министра здравоохранения).

Здоровье

Основная статья: Авария на Чернобыльской АЭС

и

Основная часть знака Ликвидаторов с альфа- (α), бета- (β) и гамма-лучами (γ) проходящими сквозь каплю крови

В промежутке 1986—1992 годов насчитывалось 526 250 ликвидаторов и значительное число лиц, проживавших на момент аварии на территориях, попавших в зону распространения радиоактивного облака (не менее 480 000 — только на территории РСФСР). В дальнейшем, правительство Российской Федерации так и не раскрыло истинные цифры пострадавших. Несмотря на это, по исследованиям белорусских учёных смертность от рака среди этой категории населения в 4 раза выше, чем среди всего населения пострадавших стран.

Прогноз отдаленных радиологических эффектов по когорте ликвидаторов был сделан впервые ведущими экспертами на международной конференции в Вене (1996), приуроченной к 10-й годовщине Чернобыля. Было показано, что атрибутивный риск AR (доля радиационно-обусловленных раков среди всех выявленных) составит: по солидным ракам – 5%, по лейкозам – 20%.

  • В апреле 1994 года, в сообщении, посвящённом годовщине трагедии, из украинского посольства в Бельгии указывалось 25 000 погибших ликвидаторов начиная с 1986 года.
  • Согласно данным Григория Лепнина, белорусского физика, работавшего на реакторе № 4, «приблизительно 100 000 ликвидаторов сейчас мертвы», из числа одного миллиона рабочих.
  • Согласно данным Вячеслава Гришина, представителя Чернобыльского союза (организации, объединяющей ликвидаторов со всего СНГ и Прибалтики), «25 000 ликвидаторов из России сейчас мертвы и 70 000 — инвалиды, приблизительно такая ситуация и на Украине, и 10 000 ликвидаторов из Белоруссии сейчас мертвы и 25 000 имеют инвалидность», что составляет общее число 60 000 погибших (10 % от 600 000 ликвидаторов) и 165 000 инвалиды.

20 лет спустя

Двадцатая годовщина катастрофы была ознаменована чередой важных событий.

Ликвидаторы провели в Киеве собрание, посвящённое годовщине трагедии, дабы напомнить властям о заслуженных компенсациях и о проблемах с медицинским обслуживанием. Подобные собрания проводились во многих городах бывшего Союза.

25 апреля 2006 года был открыт памятник Герою Советского Союза генералу Леониду Телятникову (он был среди числа самых первых ликвидаторов) на Байковом кладбище в Киеве.

200 ликвидаторов, которые в данный момент живут в Эстонии, надеются на помощь эстонского законодательства после встречи их представителей с президентом Эстонии Тоомасом Хендриком Ильвесом 26 апреля 2006 года. Причина этого — положение, установленное в эстонской конституции, говорящее о том, что государство может оказывать помощь только гражданам, которые являются «юридическими потомками» граждан Эстонской республики, проживавших на её территории в промежутке 1918—1940 года. В это же время ни Россия, ни Украина, ни Белоруссия, ни Казахстан не предоставляют помощи ликвидаторам, проживающим за границей.

Многим ликвидаторам, проживающим в Хабаровске и служившим на момент аварии в армии, было отказано в помощи, поскольку «они не являлись нанятыми рабочими», но были военнообязанными. В результате пять ликвидаторов обратились в Европейский суд по правам человека с требованием выплатить им причитающуюся денежную компенсацию за причиненный вред здоровью.

Память

Во многих городах бывшего СССР имеются памятники и памятные знаки, установленные ликвидаторам аварии на Чернобыльской АЭС.

  • Памятник «Скорбящий ангел» в городе Нижний Новгород

  • Памятник ликвидаторам аварии на Чернобыльской АЭС в городе Сальске

  • Памятник ликвидаторам аварии на ЧАЭС в городе Каменск-Шахтинский

  • Памятник в честь ликвидаторов аварии на Чернобыльской АЭС в Майкопе

  • город Павлодар (Казахстан)

  • Памятник ликвидаторам Чернобыльской катастрофы в Твери

  • Памятник жертвам Чернобыля. г.Брянск

  • Памятник ликвидаторам на Митинском кладбище

См. также

  • Б. М. Канапьянов — автор сборника стихов «Аист над Припятью», посвящённого последствиям аварии.
  • В. А. Кабанов — академик АН СССР, принимавший непосредственное участие в ликвидации последствий аварии.
  • А. Д. Кунцевич — академик АН СССР, генерал лейтенант, заместитель начальника химических войск Минобороны СССР, главный специалист Оперативной группы Политбюро по дезактивизации аварии Чернобыльской АЭС.
  • В. А. Легасов — академик АН СССР, принимавший непосредственное участие в ликвидации последствий аварии.
  • Н. Н. Мельник — Герой Советского Союза, пилот вертолёта, который установил датчики радиоактивности.
  • Н. Д. Тараканов — генерал-майор, руководил операцией по удалению высокорадиоактивных элементов из особо опасных зон.
  • В. В. Челюканов — руководитель оперативной межведомственной рабочей группы по оценке радиационной обстановки при Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС.
  • Н. А. Черёмухин — начальник отдела медицинской защиты Штаба гражданской обороны при Совете Министров УССР, один из ведущих организаторов спасательных мероприятий в зоне катастрофы на ЧАЭС.
  • См. также: Ликвидаторы Чернобыльской аварии

Примечания

  1. Указ Президента Российской Федерации от 21.06.1996 г. № 971. www.kremlin.ru. Дата обращения 12 апреля 2017.
  2. Давлетбаев Разим Ильгамович | Межрегиональная общественная организация ветеранов концерна «РОСЭНЕРГОАТОМ» (англ.) (недоступная ссылка). moovk.ru. Дата обращения 12 апреля 2017. Архивировано 12 апреля 2017 года.
  3. Королев А.С. — Статьи — Библиотека — Alma Mater Инженерных войск-Военное Инженерное Училище
  4. Иванов В.К. Ликвидаторы: радиологические последствия Чернобыля. — Библиотечка общественного совета «Росатома». — Москва: Центр содействия социально-экологическим инициативам атомной отрасли, 2010. — С. 10. — 28 с.
  5. Cardis E., Anspaugh L., Ivanov V.K., Likthariev I., Mabuchi K., Okeanov A.E., Prisyazhniuk A. Estimated long term health effects of the Chernobyl accident (англ.) // One decade after Chernobyl: summing up the consequences of the accident: International Conference. Background paper, session 3.. — Vienna, 1996. — Апрель. — P. 31.
  6. Selon un rapport indépendant, les chiffres de l’ONU sur les victimes de Tchernobyl ont été sous-estimés (Согласно независимому исследованию, данные ООН по числу жертв были заниженными), Le Monde (7 апреля, 2006 год). (фр.)
  7. Пепел Чернобыля
  8. Эстонский президент обещает права для ликвидаторов
  9. Пронякин, Константин. Судебная пыль Чернобыля : Двадцать лет спустя ликвидаторы аварии на АЭС ищут защиты у европейской Фемиды : // Российская газета — Дальний Восток. — 2006. — № 0 (4053) (26 апреля).
  10. Former Chernobyl Pilot Soars Above His Obstacles Архивная копия от 17 марта 2011 на Wayback Machine (англ.)

Ссылки

Ликвидаторы ЧАЭС: фото и список пожарных погибших в последствии

После произошедшей 26 апреля 1986 года аварии на Чернобыльской атомной станции стал вопрос о срочной ликвидации опасных последствий.

Понадобилось большое количество рабочей силы, поэтому в общей сложности количество ликвидаторов достигло практически миллионной цифры.

Первые ликвидаторы аварии на ЧАЭС

К числу самых первых ликвидаторов аварии относились непосредственно работники станции.

Именно они занимались срочным отключением оборудования, разгребали завалы и тушили пожары.

В это время погиб 31 работник. Кто-то сразу, кто-то спустя недели.

Спустя какое то время стали приезжать люди со всех уголков страны. Это были как обычные рабочие, так и именитые ученые.

Общими силами пытались справиться с напастью и устранить возможную долю последствий.

Государство выделяло новейшую технику и огромные средства, не жалея ничего, в том числе и человеческий ресурс.

Молодые ликвидаторы понятия не имели, что идут если не на верную смерть, то на приобретение инвалидности и печальные последствия для будущих потомков.

Фотогалерея ликвидаторов ЧАЭС

Список ликвидаторов аварии на ЧАЭС

  • Валерий Ходемчук— старший оператор главных циркуляционных насосов (ГЦН) реакторного цеха №2 (погиб при взрыве, тело не найдено);
  • Владимир Шашенок— инженер-наладчик систем автоматики, сотрудник шефского ПО «Смоленскатомэнергоналадка» (умер в 5 утра в Припятской МСЧ-126 от перелома позвоночника и множественных травм, полученных в результате обрушения).

Валерий Ходемчук и Владимир Шашенок стали непосредственными жертвами аварии.

Остальные умерли спустя несколько недель:

  • Александр Акимов— начальник смены блока № 4;
  • Анатолий Баранов— старший дежурный электромонтер электрического цеха;
  • Вячеслав Бражник— машинист турбинного цеха;
  • Юрий Вершинин— машинист-обходчик турбинного цеха;
  • Виктор Дегтяренко— оператор ГЦН реакторного цеха № 2;
  • Юрий Коновал— старший дежурный электромонтер электрического цеха;
  • Александр Кудрявцев— старший инженер управления реактором реакторного цеха № 2;
  • Анатолий Кургуз— старший оператор центрального зала реакторного цеха № 2;
  • Александр Лелеченко— заместитель начальника электрического цеха;
  • Виктор Лопатюк— старший дежурный электромонтер электрического цеха;
  • Александр Новик— машинист-обходчик турбинного цеха;
  • Валерий Перевозченко— начальник смены реакторного цеха № 2;
  • Константин Перчук— старший машинист турбинного цеха;
  • Виктор Проскуряков— старший инженер-механик реакторного цеха № 2;
  • Анатолий Ситников— заместитель главного инженера по эксплуатации первой очереди;
  • Леонид Топтунов— старший инженер управления реактором реакторного цеха № 2;
  • Анатолий Шаповалов— старший дежурный электромонтер электрического цеха;
  • Владислав Слядзевский— неизвестно.

Из сотрудников, находившихся на блоке в ночь аварии, выжили лишь несколько:

  • Анатолий Дятлов— заместитель главного инженера по эксплуатации второй очереди; лицо, ответственное за безопасность проведения испытаний на 4-м реакторе (скончался в декабре 1995 года в результате сердечного приступа);
  • Разим Давлетбаев— заместитель начальника турбинного цеха № 2, род. 15 февраля 1950 г. в д. Тат. Кандыз ТАССР, в 1975 г. окончил МЭИ, Указом Президента России № 971 от 21.06.1996 г. «за мужество и самоотверженность, проявленные при ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС» награждён Орденом Мужества, умер 15 марта 2017 г. от острого лейкоза;
  • Юрий Трегуб— начальник смены блока № 4;
  • Юрий Корнеев, Геннадий Русановский (второй оператор ГЦН реакторного цеха № 2), Борис Столярчук и Александр Ювченко — последние выжившие работники 4-го энергоблока, которые были на постах во время аварии. Александр Ювченко умер в возрасте 47 лет в 2008 году.

Около сорока пожарных под руководством майора Леонида Телятникова, милиционеров и работников станции были первыми ликвидаторами.

Шестеро пожарных умерли в течение нескольких недель от радиационных ожогов и острой лучевой болезни:

  • Николай Титенок— пожарный самостоятельной военизированной пожарной части № 6 (СВПЧ-6), охранявшей г. Припять;
  • Владимир Правик— начальник караула военизированной пожарной части № 2 (ВПЧ-2), охранявшей ЧАЭС;
  • Виктор Кибенок— начальник караула СВПЧ-6;
  • Василий Игнатенко— командир отделения СВПЧ-6;
  • Николай Ващук— командир отделения СВПЧ-6;
  • Владимир Тишура— старший пожарный СВПЧ-6;

Военные:

  • Королёв, Александр Сергеевич— советский военный деятель, генерал-лейтенант, начальник инженерных войск Киевского военного округа. Один из организаторов ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. С 27.04.1986 г. осуществлял непосредственное руководство Инженерными войсками Киевского военного округа, принимавшими участие в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС;
  • Антошкин, Николай Тимофеевич— советский и российский военный деятель, Военный лётчик 1-го класса, генерал-полковник, Герой Советского Союза. Заслуженный военный лётчик Российской Федерации (1993). Участвовал в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС (1986), в первые десять суток непосредственно руководил действиями личного состава по закрытию реактора. Лично совершал облёты реактора, получив при этом большую дозу облучения. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 декабря 1986 года «за личный вклад в успешное проведение работ по ликвидации аварии на Чернобыльской атомной электростанции, устранение её последствий и проявленные при этом мужество и героизм», генерал-майору авиации Антошкину Николаю Тимофеевичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» (№ 11552).
  • Кислицкий, Сергей Платонович— майор Советской армии, в честь него назвали школу в селе Потоки;
  • Милицейская бригада из Киева числом 300 человек, члены которой закапывали загрязнённую почву;
  • Медицинский персонал;
  • Многочисленная рабочая сила (в основном военные), которая была призвана для дезактивации и очистки зоны перед постройкой саркофага (учёт военных-призывников сильно усложнён из-за «утерянных» документов о месте службы);
  • Работники Управления строительства № 605 (УС-605) — включая не только личный состав специальных военно-строительных частей Министерства среднего машиностроения СССР, но и добровольцев со всех областей которые и строили объект «Укрытие» («Саркофаг»).
  • Внутренние войска, охранявшие зону вокруг Чернобыля;
  • Водители;
  • Шахтёры, которые откачали заражённую воду и предотвратили её попадание в Днепровский комплекс.
  • В ликвидации последствий аварии также участвовали научные специалисты. В правительственную комиссию вошли Б. Е. Щербина (председатель), А. И. Майорец (министр энергетики), Е. И. Воробьёв (заместитель министра здравоохранения)

Александр Ильич Чередов был заместителем руководителя по строительству купола. Жив до сих пор. Проходит оздоровительные курсы в различных учреждениях примерно 2 раза в год.

Состояние здоровья ликвидаторов аварии на ЧАЭС

Здоровью абсолютно всех ликвидаторов был нанесен непоправимый ущерб.

Многие погибли, те, кто выжил, впоследствии нуждались в постоянном лечении и поддерживающих процедурах.

Государство предоставляло бесплатную медицинскую помощь, но в 1991 это стало затруднительно из-за распада СССР.

Все ликвидаторы относились к разным странам и стал вопрос о возможности дальнейшей помощи.

Российское правительство отказалось предоставлять реальные цифры о количестве жертв, другие страны делали это более охотно и общими усилиями удалось выяснить приблизительное количество пострадавших ликвидаторов.

Текущая ситуация с ликвидаторами аварии на ЧАЭС

В настоящее время практически все выжившие ликвидаторы нуждаются в государственной помощи, так как многим со временем было в ней отказано по различным причинам.

Данная ситуация наблюдается не только в России, но и в других странах бывшего Советского Союза.

Волонтерские организации стараются приходить на помощь жертвам Чернобыльской аварии, но помочь всем практически невозможно.

Памятники ликвидаторам

Во многих городах были возведены памятники или другие памятные объекты, посвященные ликвидаторам Чернобыльской аварии.

Встретить их можно не только в мегаполисах и крупных населенных пунктах, но и совсем в небольших городках вроде Сальска или Каменск-Шахтинска.