Книги про смерть

Содержание

20 книг о смерти

«Литургия смерти и современная культура»
Александр Шмеман

Небольшая книжка (запись четырех лекций) о, вероятно, главном в христианстве — победе над смертью. «Что это значит для нас — тех, кто ведь все равно умрет?» — главный вопрос отца Александра. Но не единственный.

Отец Александр Шмеман высказывает в «Литургии смерти» важные мысли о взаимосвязи христианства и секуляризма, ведь вторая часть названия книги — «современная культура». Одна из таких мыслей — «потребитель есть только в христианстве» — точная, острая, к сожалению, не развернутая.

Секуляризм — продукт христианского мира. Секулярное отношение к смерти — «мы не будем ее замечать; она не имеет смысла». Как мир, воспитанный на «Христос воскресе из мертвых», мог прийти к такому пониманию? Христианство, религия воскресения мертвых и чаяния будущего века, на определенном этапе «забыло» эсхатологическое измерение. «Победа над смертью», упование на Царство «выпало» из реальной жизни.

Почему так произошло и что с этим делать — рассказывает о. Александр.

«Боль утраты»
К. С. Льюис

Пронзительная книга о смерти любимого человека, в некоторых местах приближающаяся к дерзновению Иова. Льюис писал эти дневники после смерти своей жены Джой. Пожалуй, «Боль утраты» – самая жесткая книга Льюиса: зачем Бог наделяет людей счастьем, а потом жестоко его лишает?

Джой Дэвидман (1915–1960; ее фото на обложке) — американская писательница еврейского происхождения, была членом американской компартии. Впервые она написала Льюису, чтобы поспорить с его аргументами в защиту веры. Джой была больна раком: они обвенчались, уверенные в ее скорой смерти. Однако у Джой началась ремиссия. Одновременно у Льюиса начались сильные боли: у него нашли рак крови. Льюис был уверен, что он искупил своими страданиями страдания жены. Однако через два года болезнь вернулась к Джой, и она умерла. Через три года умер и сам Льюис.

Размышляя об этих событиях, Льюис спрашивает: «Разумно ли верить, что Бог жесток? Неужели Он может быть таким жестоким? Что, Он — космический садист, злобный кретин?» Льюис проводит нас по всем стадиям отчаяния и ужаса перед кошмаром нашего мира и в конце как будто бы видит свет… «Боль утраты» — глубокое и честное размышление (или вопль?) о радости и страдании, любви и семье, смерти и мировой бессмыслице, о честности и самообмане, религии и Боге. В «Боли утраты» нет типичной для Льюиса рациональной аргументации: только отчаянное стояние перед Господом.

«Утешение в смерти близких сердцу»
Ермоген (Добронравин)

Еще одна книга, написанная мужем, потерявшем жену. К тому же ее автор служил кладбищенским священником.

«Нет… Что ни говорите сердцу, а ему сродно горевать о потере близких; как ни удерживайте слезы, а они невольно струятся ручьем над могилой, в которой сокрыт родственный, драгоценный нам прах.

Слышит он отовсюду: «не плачь, не будь малодушен». Но эти возгласы — не пластырь на раны, а часто наносят сердцу новые раны. — «Не будь малодушен». Но кто скажет, что Авраам был малодушен, а и он плакал, рыдал по жене своей Сарре»

«Из времени в вечность: посмертная жизнь души»
Алексей Осипов

«Все они , конечно же, живы — но живут иной жизнью не той, которой живем мы с вами сейчас, но той жизнью, к которой мы придем в свой срок, да и все рано или поздно придут. Поэтому вопрос о той — иной — жизни, которая является жизнью вечной и которую мы празднуем, отмечая Пасху — Воскресение Христово, особенно близок для нас, он касается не просто нашего ума, но, может быть, в большей степени касается нашего сердца» — пишет в «Посмертной жизни души» Осипов.

«Посмертная жизнь души» Осипова — краткое и простое изложение православного учения о жизни после смерти.

«Поэма о смерти»
Лев Карсавин

«Но кто же обрек меня на вечную муку ада, в котором, как капля в океане, растворяется бедная моя земная жизнь? Кто могучим проклятьем своим отдал меня в рабство неодолимой необходимости? Бог ли, милосердно меня создавший? Нечего сказать: хорошо милосердие, хороша Божественная любовь! — Создать меня, даже не осведомившись, хочу ли я этого, и потом обречь меня на вечную муку бессмысленного тления!» — дерзновенно, подобно Иову, вопрошает Карсавин в «Поэме о смерти».

В этом произведении Карсавин высказал свои самые сокровенные мысли. Как и «Петербургские ночи», «Поэма о смерти» имеет художественную форму и обращена к возлюбленной Карсавина — Елене Чеславововне Скржинской. Ее имя в «Поэме о смерти» передано уменьшительным литовским «Элените».

В одном из писем к Скржинской (от 1 января 1948 года) Карсавин пишет «Именно Вы связали во мне метафизику с моей биографией и жизнью вообще», и далее по поводу «Поэмы о смерти»: «Для меня эта маленькая книжонка — самое полное выражение моей метафизики, которая совпала с моей жизнью, совпавшей с моей любовью».

«На костре сжигали жидовку. — Палач цепью прикручивает ее к столбу. А она спрашивает: так ли она стала, удобно ли ему… К чему ей заботиться об устройстве палача? Или так он скорее справится со своим делом? Или он — сама судьба, неумолимая, бездушная, — все же последний человек? — Он ничего не ответит и, верно, ничего даже не почувствует. Но, может быть, что-то шевельнется в его душе, отзываясь на ее кроткий вопрос; и рука его на мгновение дрогнет; и неведомое ему самому, никому не ведомое сострадание человека как бы облегчит смертную ее муку. А мука еще впереди, невыносимая, бесконечная. И до последнего мига — уже одна, совсем одна — будет она кричать и корчиться, но не будет звать смерти: смерть сама придет, если только… придет».

«Не проходит моя смертная тоска и не пройдет, а — придет сильнейшею, невыносимою. Не безумею от нее, не умираю; и не умру: обречен на бессмертие. Мука моя больше той, от которой умирают и сходят с ума. Умрешь — вместе с тобой нет и твоей муки; сойдешь с ума — не будешь знать ни о себе, ни о ней. Здесь же нет ни конца, ни исхода; да и начала нет — потеряно».

«Тайна жизни и смерти»
Александр Мень

Эта книга составлена из разных выступлений, лекций, проповедей (перед исповедью, на отпевании и т. д.) отца Александра, объединенных темой жизни и смерти.

«О воскресении мёртвых»
Георгий Флоровский

«Следует ли христианам, как христианам, непременно верить в бессмертие человеческой души? И что на самом деле означает бессмертие в пространстве христианской мысли? Подобные вопросы только кажутся риторическими. Этьен Жильсон в своих Гиффордских лекциях счел необходимым сделать следующее поразительное заявление: «В общем, — сказал он, — христианство без бессмертия вполне осмысленно, и доказательство этому то, что поначалу оно осмыслялось именно так. По-настоящему бессмысленно христианство без воскресения человека».

Удивительно, что христианские авторы второго века, по-видимому, подчеркнуто отрицали природное бессмертие души.

«Таинство смерти»
Николаос Василиадис

Эта книга освещает главную проблему человеческой жизни — смерть. «Таинство смерти» разбирает ее нерешаемость «внешней» философией и христианское видение смерти. В книге широко представлено мнение Святых Отцов на эту тему.

Фактически все «Таинство смерти» — попытка еще раз дать единственный для Церкви ответ на смерть — экспликацию рассказа о Страстях Христовых. Василиадис пишет: «Христос должен был умереть, чтобы завещать человечеству полноту жизни. Это не была необходимость мира. Это была необходимость Божественной любви, необходимость Божественного порядка. Это таинство нам невозможно постигнуть. Почему истинная жизнь должна была открыться через смерть Единого, Который есть Воскресение и Жизнь? (Ин 14, 6). Единственный ответ заключается в том, что спасение должно было стать победой над смертью, над смертностью человека».

«Переход. Последняя болезнь, смерть и после»
Петр Калиновский

Возможно, лучшая книга о посмертном состоянии души. Весомость, обстоятельность и отсутствие мифотворческих фантазий выдают в авторе врача. Так совмещение ученого и христианина в одном лице придает изложению Калиновского нужную гармонию и многосторонность.

Тема «перехода» — жизнь души после физической смерти. Разбираются свидетельства людей, переживших клиническую смерть и вернувшихся «обратно» либо спонтанно, либо, в большинстве случаев, после реанимации, переживания перед смертью, во время тяжелой болезни.

«Жизнь — Болезнь — Смерть»
Антоний Сурожский

Антоний Сурожский был одновременно хирургом и пастырем. Поэтому он как никто другой полно мог говорить о жизни, болезни и смерти. Антоний Сурожский говорил, что в подходе к этим вопросам он «не может разделить в себе человека, христианина, епископа и врача».

«О воскресении мёртвых»
Афинагор Афинянин

«Существо же, получившее ум и рассудок, есть человек, а — не душа сама по себе; следовательно, человеку должно оставаться всегда и состоять из души и тела; а таким пребывать ему невозможно, если не воскреснет. Ибо если нет воскресения, то не останется природа человеков, как человеков» — учит о телесно-душевном единстве человека Афинагор в сочинении «О Воскресении мертвых» — одном из первых (и притом лучших!) текстов на эту тему.

«Беседа о воскресении мёртвых»
Иоанн Златоуст

» наносит смертельный удар тем, которые унижают телесное естество и порицают нашу плоть. Смысл его слов следующий. Не плоть, как бы так говорит он, хотим сложить с себя, но тление; не тело, но смерть. Иное — тело и иное — смерть; иное — тело и иное — тление. Ни тело не есть тление, ни тление не есть тело. Правда, тело тленно, но не есть тление. Тело смертно, но не есть смерть. Тело было делом Божиим, а тление и смерть введены грехом. Итак, я хочу, говорит он, снять с себя чуждое, не свое. А чуждое — не тело, но приставшие к нему тление и смерть» — христиане борются со смертью за плоть. Так учит Иоанн Златоуст в «Беседе о воскресении мертвых».

«Беседы о смерти»
Иннокентий Херсонский

Беседы о смерти одного из лучших русских проповедников — епископа-философа Иннокентия Херсонского.

«Болезнь и смерть»
Феофан Затворник

Собрание писем Феофана Затворника. Болезнь и смерь — участь каждого человека и один из самых трагических вопросов богословия. Конечно в «Болезни и смерти» нет какого-то систематического учения Феофана Затворника. Зато есть множество конкретных советов и наставлений в конкретных жизненных ситуациях. И за этим множеством можно разглядеть некое единое видение этих вопросов святителем Феофаном.

Вот несколько заголовков из «Болезни и смерти», взятых наугад, — возможно, они дадут некоторое представление об учении Феофана Затворника: «Болезнь — дело Божией Премудрости», «Служение больному — служение Христу», «Болезни от Бога для нашего спасения», «Надо готовиться к загробному суду», «Загробная доля умерших», «Чем оправдаться на Страшном суде?».

«Слово о смерти»
Игнатий (Брянчанинов)

«Смерть — великое таинство. Она — рождение человека из земной временной жизни в вечность. При совершении смертного таинства мы слагаем с себя нашу грубую оболочку — тело и душевным существом, тонким, эфирным, переходим в другой мир, в обитель существ, однородных душе. Мир этот недоступен для грубых органов тела, чрез которые, во время пребывания нашего на земле, действуют чувства, принадлежащие, впрочем, собственно душе. Душа, исшедшая из тела, невидима и недоступна для нас, подобно прочим предметам невидимого мира. Видим только при совершении смертного тайнодействия бездыханность, внезапную безжизненность тела; потом оно начинает разлагаться, и мы спешим скрыть его в земле; там оно делается жертвою тления, червей, забвения. Так вымерли и забыты бесчисленные поколения человеков. Что совершилось и совершается с душою, покинувшею тело? Это остается для нас, при собственных наших средствах к познанию, неизвестным.

Житие Василия Нового

Один из самых популярных текстов «народного» Православия Средних веков. «Житие» состоит из трех разных текстов, написанных учеником Василия Григорием Мнихом: собственно Житие (предлагаемый здесь текст, к сожалению, представляет собой скорее сжатый пересказ), и два видения на эсхатологические темы — знаменитые «Мытарства Феодоры» (ученицы Василия) и «Видение Страшного суда» — «частная» и «общая» эсхатология соответственно. Яркая, выразительная эсхатология «Жития Василия Нового» оказала огромное влияние на сознание и культуру Средневековья.

Василий Новый — отшельник, случайно попавший под подозрения властей и безвинно пострадавший. Замечательно описаны в тексте смирение и кротость святого под пытками: святой молчит прямо себе во вред — не хочет никак во всем этом участвовать. Чудом спасается и остается жить в Константинополе бродягой. После своего освобождения Василий критикует власти, исцеляет, наставляет учеников, юродствует. По его молитвам Григория посещают видения, составляющие основной корпус текста.

«Мытарства Феодоры», как и «Видение Страшного суда», ни в коем случае нельзя воспринимать как догматические тексты. Это апокрифы, беллетристика, «духовные романы» — по выражению Казанского — исполненные глубокого смысла символы, но ни в коем случае не «репортаж». Приведем несколько замечаний богословов по этому поводу. Серафим (Роуз): «Даже младенцу ясно, что нельзя буквально воспринимать описания мытарств»; прп. Никодим Святогорец: «Те, кто пустословил, что души умерших праведников и грешников сорок дней обретаются на земле и посещают те места, где они жили», сеют предрассудки и мифы. Ибо такие утверждения «невероятны и никто не должен принимать их за истину»; А. Кураев (из чьей заметки мы и взяли приведенные цитаты): «текст неверен потому, что не оставляет места для Божия Суда. Спаситель сказал, что «Отец весь суд передал Сыну», но в этой книжке весь суд вершат бесы». Приведем еще слова А. И. Осипова: «Мытарства… при всей простоте их земного изображения в православной житийной литературе имеют глубокий духовный, небесный смысл. …Это суд совести и испытание духовного состояния души перед лицом любви Божией, с одной стороны, и дьявольских страстных искушений — с другой».

«Смерть Ивана Ильича»
Лев Толстой

Один из гениальнейших рассказов в мировой литературе. Обыватель перед смертью открывает пустоту своей жизни, и вместе с тем ему открывается какая-то новая реальность…

«Зачем их звать обратно с Небес?»
Клиффорд Саймак

Социально-философская фантастика с детективным сюжетом. Большинство жителей добровольно впали в анабиоз, поверив в обещания будущего бессмертия. В романе рассказывается о расследовании злоупотреблений Центра по анабиозу. Протестующие против потенциального бессмертия исходят из христианских взглядов на смерть и бессмертие. Замечательно, как Саймак показывает веру современных людей:

«…Его, наверное, просто не существует, и я ошибся в выборе пути, взывая к несуществующему, и к не существовавшему никогда Богу. А может, я звал не тем именем …

… – Но они говорят, – усмехнулся человек, – про вечную жизнь. О том, что умирать не придется. Какая же тогда польза от Бога? Зачем тогда еще какая—то жизнь?…

…И почему она, Мона Кэмпбел, должна в одиночку искать ответ, дать который способен только Бог – если он существует?…»

Пожалуй, эта черта — совмещение грусти, неуверенности, веры, отчаяния — самая привлекательная в романе. Главная тема его, как уже понятно, — социальное и экзистенциальное положение человека перед возможностью изменения своей биологической природы.

«Незабвенная»
Ивлин Во

«Незабвенная. Англо-американская трагедия» — черная трагикомедия о современном (здесь — американском) отношении к смерти: коммерциализированном, не чувствующем в ней тайны, желающем закрыть глаза, алчущим комфорта — и только; улыбающийся труп «незабвенного». Фактически «Незабвенная» — христианская сатира на обезбоженную индустрию смерти.

«Дары младенца Христа»
Джордж Макдональд

Джордж Макдональд — шотландский романист и поэт, священник. Его можно назвать основателем фэнтези. Его проза получила высочайшую оценку Одена, Честертона, Толкина, Льюиса.

«Дары младенца Христа» — рождественская история, но совсем не диккенсовская. Трагический рассказ о том, как смерть сплотила семью; о том, как Господь присутствует в нашей жизни. В сущности, история о том, что истинная радость познается только после Креста — воскрешенной.

Русская философия смерти. Антология

Сборник текстов русских философов, богословов и писателей о смерти: Радищева, Достоевского, Соловьева, Федорова, Толстого, Розанова, Е. Трубецкого, Бердяева, Бахтина, Шестова, Флоровского, Н. Лосского, Федотова, Карсавина, Друскина, Бунина, Булгакова и др.

Какие книги о смерти вы советуете почитать?

Кирилл Мартынов 3510 4 года назад философ

Смерть — парадоксальная тема для нынешней культуры, и книги о ней это отражают. С одной стороны, о смерти почти никто не говорит, и в книжных магазинах вы не найдете полки о ней. С другой, можно заметить, как в конечном счете все человеческие книги, от романтических романов до текстов европейских философов XX века (и уж точно биографии, которые все кончаются одинаково), не просто повествуют, но прямо кричат о смерти. Некоторые считают, что единственная причина писать для человека именно в этом и состоит: ваш текст переживет вас, если найдет своего читателя. На это отсутствие/присутствие смерти в культуре накладывается чрезвычайное многообразие способов умалчивать или высказываться о смерти. Смерть можно рассматривать как социальный феномен, можно как медицинский или юридический (дискуссия о смертной казни), можно применять к ней философские аргументы или рассматривать ее как адаптационное преимущество с точки зрения эволюционной биологии, можно, наконец, удариться в религию. Читать обо всем этом можно вот что.

  1. Эпикур «Письмо к Менекею»

Письмо знаменитого античного философа, в котором он приводит один из ключевых аргументов относительно смерти в западной культуре. Поскольку жизнь есть совокупность ощущений, а смерть — прекращение жизни, то с собственной смертью мы никогда не столкнемся: пока мы еще живы, ее нет, а когда уже умерли, мы это уже не ощущаем.

  1. Sherwin Nuland «How We Die. Reflections of Life’s Final Chapter»

Бестселлер недавно скончавшегося американского хирурга, почему-то до сих пор не переведенный на русский язык. Взгляд на смерть из перспективы медицины и социальной политики, и животрепещущее обсуждение: может ли человек контролировать свой уход из жизни. По сути, попытка современной дискуссии о том, что значит «хорошая смерть», — термин, который активно использовался в античности. Здесь же стоит упомянуть еще одну американскую рефлексию социальных условий, в котором происходит умирание в современной Америке — «The American Way of Death» Джессики Митфорд. В России такой рефлексии не наблюдается, и это печально.

  1. Джулиан Барнс «Нечего бояться»

Выдающийся документальный роман или эссе английского писателя, целиком посвященный старению и умиранию. Одновременно бесконечно печальная эпитафия семье, ироническое и горькое размышление о собственной смерти и потрясающая экскурсия по европейской интеллектуальной культуре, обращенной к теме смерти: от христиан и Монтеня до философа-позитивиста Альфреда Айера и Дмитрия Шостаковича. Если вам на самом деле нужна только одна книга о смерти, выбирайте эту. Она по меньшей мере чертовски хорошо написана.

  1. Филипп Арьес «Человек перед лицом смерти»

Ключевой текст, написанный о смерти, с позиций истории повседневности и культурной антропологии. Арьес реконструирует, как смерть из обыденного явления в досовременном обществе постепенно становится в эпоху модерна индивидуальной драмой, чем-то непристойным, а затем романтизируется.

  1. Мэри Роуч «Кадавр. Как тело после смерти служит науке»

Научно-популярная книга, главным героем которой является труп, который — иногда по воле умершего, иногда случайно служит науке и человеческому знанию. Еще у Роуч есть книга «Жизнь после смерти», где она анализирует разного рода домыслы о загробном существовании. Все эти истории про то, как «тело становится на 10 граммов легче, когда уходит душа».

  1. Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании»

Самая известная книга, написанная о смерти психологом. Кюблер-Росс — та самая ученая, которая в конце 60-х годов прошлого века придумала знаменитые «пять стадий» принятия смерти: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Модель Кюблер-Росс затем много критиковалась в литературе.

  1. Виктор Франкл «Сказать жизни «Да». Психолог в концлагере»

Этот текст отсылает к еще одной стороне смерти: геноциду и массовым убийствам. Знаменитый психолог Франкл попадает в Освенцим, его жена погибает в другом лагере. Он наблюдает, как люди умирают ежедневно, как человеческая жизнь ничего не стоит, и задает вопрос, зачем цепляться за жизнь, в чем причина того, что человек старается видеть в своей жизни смысл, если такая причина вообще существует. К этой теме: жизнь и смерть перед лицом радикального насилия примыкает обширная традиция лагерной литературы, самые страшные строки в которой написал Варлам Шаламов.

  1. Томас Каткарт, Дэниель Клейн «Хайдеггер и Гиппопотам входят в райские врата»

Для сравнения, чтобы несколько смягчить пафос, развлекательная книга популяризаторов философии Каткарта и Клейна, которые превращают смерть в анекдот, попутно разделываясь со временем и вечностью. Если не хотите читать анекдоты, но собираетесь штурмовать смерть по линии философии, беритесь за «Mortal Questions» Томаса Нагеля, литания Кьеркегора или уж мессу «Бытие и время» Мартина Хайдеггера — последняя, в конечном счете, тоже про нашу тему.

  1. David Rieff «Swimming in a Sea of Death»

Классическая попытка противостоять смерти при помощи слов, запечатлев ее в мельчайших подробностях, и тем самым ограничив и отбросив: сын знаменитого философа Сьюзан Зонтаг пишет эпитафию своей матери. К слову, есть и более экзотические способы отношения интеллектуалов со смертью. В 2007 году 80-летние философ Андре Горц и его жена Дорин совершили двойное самоубийство. Перед смертью они составили записку, в которой просили никого не винить в случившемся и объясняли свой поступок тем, что разум начал покидать их, в то время как они хотят уйти из жизни, находясь в здравом уме. Последняя книга Горца вышла за год до этого: это был сборник его писем с признаниями в любви к Дорин («Lettre à D. Histoire d’un amour»). Помните, выше речь шла о понятии «хорошей смерти» у древних.

  1. Протоиерей Александр Шмеман «Литургия смерти и современная культура»

Больше всего, конечно, по поводу смерти заморачивались христиане — собственно, религия и нужна для того, чтобы наследовать от Христа вечную жизнь. Об этом рассказывает основной праздник этой традиции, Пасха и так далее. Православный священник Шмеман, эмигрант, в конце 70-х годов прошлого века, ухватил проблему: секулярное общество, отказавшееся от религии, начинает делать вид, что смерти не существует. В то время как она, конечно, есть. Так от реальности смерти Шмеман предлагает перейти к реальности христианской мифологии. Еще здесь стоило бы упомянуть «Библию», кульминация которой для христиан — история смерти и воскресенья Христа. Ну или, извините, «Гарри Поттера» с его квазиманихейским мифом о том, что есть два способа избежать смерти: путь добра и путь Волдеморта

Чего в этом списке очень не хватает, так это анализа смерти с точки зрения нормальной эволюционной биологии — ближе всего к этому приближается Роуч. Биологи, кажется, еще не написали такой книги для широкого читателя, или, по крайней мере, я ее не знаю. Но оценить состояние дискуссии о смерти как эволюционной стратегии нужно обязательно, хотя бы по этой заметке.

«Книжный вор» Маркус Зуcак читать онлайн — страница 24

По временам в подвале Лизель забывшись, вслушивалась в голос аккордеона, звучавший в ушах. И чувствовала на языке сладкий ожог шампанского.

Бывало, она сидела у стены и мечтала, чтобы теплый палец в краске еще хоть раз скользнул по ее носу, или хотела увидеть шершавую, как наждак, текстуру Папиных ладоней.

Стать бы снова такой беспечной, нести в себе такую любовь, не узнавая ее, принимая ее за смех и хлеб, намазанный лишь запахом джема.

То было лучшее время в ее жизни.

Но то было время ковровых бомбардировок.

Не забывайте.

Дерзкая и яркая трилогия счастья продолжится до конца лета и захватит начало осени. А после резко оборвется, потому что яркость проложит путь страданию.

Наступали тяжелые времена.

Надвигались парадом.

* * * «СЛОВАРЬ ДУДЕНА», ТОЛКОВАНИЕ № 1 * * *
Zufriedenheit — счастье: производное от счастливый — испытывающий радость и довольство.
Близкие по смыслу слова: удовольствие, приятность, удачливый, процветающий.

ТРИЛОГИЯ

Пока Лизель работала, Руди бегал.

Круг за кругом по «Овалу Губерта», вокруг квартала и наперегонки со всеми от начала Химмель-штрассе до лавки фрау Диллер, давая соперникам разную фору.

Бывало, когда Лизель помогала Маме на кухне, Роза, выглянув в окно, замечала:

— Что этот малолетний свинух придумал на этот раз? Вся эта беготня под окнами.

Лизель подходила к окну.

— Он хотя бы не красится больше в черный.

— И то хлеб, верно?

* * * ПРИЧИНЫ РУДИ * * *
В середине августа проводился фестиваль Гитлерюгенда, и Руди намеревался выиграть четыре соревнования: 1500, 400, 200 метров, и конечно, стометровку.
Ему нравились его новые вожатые, и он хотел порадовать их, а еще — показать своему старому другу Францу Дойчеру, кто есть кто.

— Четыре золотые медали, — сказал он Лизель однажды вечером, когда они вместе бегали вокруг Овала Губерта. — Как Джесси Оуэнз тогда, в тридцать шестом.

— Ты все еще на нем помешан, да?

Ноги Руди рифмовались со вдохами.

— Вообще-то нет, но это было бы классно, скажи? Показал бы всем этим дебилам, которые говорят, что я чокнутый. Увидят, что я поумнее их.

— Но ты правда сможешь выиграть все четыре забега?

Они замедлили шаг и остановились в конце беговой дорожки, и Руди упер руки в бока.

— Должен.

Руди готовился шесть недель, и когда настал день фестиваля в середине августа, небо было солнечно-горячим и безоблачным. Траву утоптали гитлерюгендовцы и их родители, всюду кишели вожатые в коричневых рубашках. Руди Штайнер был в исключительной форме.

— Смотри, — показал он. — Дойчер.

За купами толпы белокурое воплощение гитлерюгендовского стандарта давало указания двум мальчишкам из своего отряда. Те кивали, время от времени растягиваясь. Один прикрыл глаза от солнца, подняв руку, будто в салюте.

— Хочешь поздороваться? — спросила Лизель.

— Нет, спасибо. Я лучше потом.

Когда выиграю.

Эти слова не были сказаны, но они точно там висели, где-то между синими глазами Руди и наставническими ладонями Дойчера.

Сначала был обязательный марш вокруг стадиона.

Гимн.

Хайль Гитлер.

Только после этого можно начинать.

Когда возраст Руди вызвали на старт забега на полторы тысячи метров, Лизель пожелала ему удачи в типично немецкой манере.

— Hals und Beinbruch, Saukerl.

Пожелала свинуху сломать ногу и шею.

* * *

Мальчики собрались на дальнем конце округлого поля. Одни разминались, другие собирались с духом, остальные были там просто потому, что надо.

Рядом с Лизель сидела мать Руди Барбара с младшими детьми. Тонкое одеяло было усыпано детишками и вырванной травой.

— Вы видите Руди? — спросила Барбара детей. — Он крайний слева. — Барбара Штайнер была добрая женщина, а волосы у нее всегда выглядели только что причесанными.

— Где? — спросила одна из девочек. Наверное, Беттина, самая младшая. — Я вообще никого не вижу!

— Крайний. Да нет, не там. Вон там.

Они еще не закончили опознание, когда пистолет стартера выбросил дымок и хлопок. Маленькие Штайнеры бросились к ограде.

На первом круге вперед выдвинулась группа из семи мальчиков. На втором их было уже пять, а на третьем — четверо. Руди держался четвертым весь забег до последнего круга. Мужчина справа от Лизель стал говорить, что лучше всех выглядит второй бегун. Самый рослый.

— Вот погоди, — говорил он своей невпечатленной жене. — За двести метров до финиша он рванет. — Мужчина не угадал.

Жирный распорядитель в коричневой форме сообщил бегунам, что остался последний круг. Этот деятель явно не страдал от карточной системы. Он прокричал сообщение, когда группа лидеров пересекла черту, и тут вперед рванулся не второй, а четвертый бегун. Причем на двести метров раньше.

Руди мчался.

И ни разу не оглянулся назад.

Он уходил в отрыв, будто натягивал резиновый трос, пока чужие надежды на выигрыш не лопнули окончательно. Он нес себя по дорожке, а трое за его спиной вырывали друг у друга огрызки. На финишной прямой не было ничего, кроме белокурой головы и простора, и когда Руди пересек черту, он не остановился. Не вскинул руки? И даже не согнулся, переводя дух. Лишь прошел еще двадцать метров и наконец оглянулся через плечо и посмотрел, как линию пересекают остальные.

По дороге к своим он сначала поздоровался с вожатыми, потом с Францем Дойчером. Оба кивнули.

— Штайнер.

— Дойчер.

— Похоже, кроссы, что ты у меня бегал, пошли на пользу, а?

— Вроде того.

Руди не улыбнется, пока не выиграет все четыре забега.

* * * ФАКТ ДЛЯ СВЕДЕНИЙ * * *
Теперь за Руди числились не только школьные успехи. В нем признали и одаренного спортсмена.

Лизель сначала бежала на четыреста. Пришла седьмой, потом четвертой в забеге на двести. Перед собой она видела только подколенные сухожилия и качающиеся хвостики девочек впереди. В секторе для прыжков в длину ее больше порадовал взбитый ногами песок, чем длина прыжка, да и толкание ядра тоже не стало триумфом. Она понимала: сегодня — день Руди.

В финале на 400 метров Руди шел первым с самого старта и до конца, а 200 выиграл с минимальным отрывом.

— Устал? — спросила его Лизель. К тому времени уже миновал полдень.

— Нет, конечно. — Тяжело дыша, он растирал икры. — О чем ты говоришь, свинюха? Что ты, к черту, понимаешь?

Когда стали объявлять отборочные на 100 метров, Руди медленно поднялся на ноги и влился в цепочку подростков, двинувшихся к дорожке. Лизель пошла за ним.

— Эй, Руди. — Она потянула мальчика за рукав. — Удачи!

— Я не устал, — сказал он.

— Я знаю.

Он подмигнул ей.

Он устал.

В своем отборочном забеге Руди снизил темп и прибежал вторым, а через десять минут забеги завершились и объявили финал. Руди достались два грозных соперника, и Лизель нутром чувствовала, что в этот раз Руди не выиграть. Томми Мюллер, который свой забег закончил предпоследним, стоял у ограды рядом с Лизель.

— Он победит, — сообщил ей Томми.

— Я знаю.

Нет, не победит.

Когда финалисты вышли на старт, Руди упал на колени и принялся руками копать стартовую колодку. Сию же секунду к нему направился плешивый коричневорубашечник и велел прекратить. Лизель видела указующий перст взрослого и разглядела, как падает на землю грязь, которую Руди стряхивал с ладоней.

Вызвали на старт, и Лизель крепче вцепилась в ограду. Кто-то из бегунов сорвался раньше времени; стартовый пистолет выстрелил дважды. Это был Руди. Судья опять что-то сказал ему, и мальчик кивнул. Еще раз — и его снимут.

Второй выход на старт Лизель смотрела с напряжением, и первые несколько секунд не могла поверить в то, что видит. Еще один фальстарт — и допустил его все тот же участник. Лизель уже нарисовала в воображении идеальный забег: Руди отставал, но вырвался к победе на последних десяти метрах. На самом деле она увидела дисквалификацию Руди. Его проводили к краю дорожки, и поставили там одного смотреть, а остальные бегуны вышли на линию.

Выстроились и рванули.

Первым с отрывом по меньшей мере в пять метров добежал парень с ржаво-каштановыми волосами и длинным махом.

Руди остался.

Позже, когда день окончился и солнце ушло с Химмель-штрассе, Лизель сидела с другом на тротуаре.

Они говорили обо всем, кроме главного: от лица Франца Дойчера после забега на 1500 до истерики, которую закатила одиннадцатилетняя девочка, проиграв соревнования по метанию диска.

Но прежде чем они разошлись по домам, голос Руди потянулся и вручил Лизель правду. Эта правда ненадолго присела у девочки на плече, но спустя несколько мыслей проникла в ухо.

* * * ГОЛОС РУДИ * * *
— Я нарочно так сделал.

Когда признание дошло до нее, Лизель задала единственный доступный вопрос.

— Но зачем, Руди? Зачем ты так сделал?

Он стоял, уперев руку в бок, и не отвечал. Только умудренная улыбка и неторопливые перекаты вальяжной походки, что понесли его домой. Больше они об этом случае не разговаривали.

Лизель же часто думала, каков мог быть ответ Руди, уговори она его сказать. Может, трех медалей ему хватило, чтобы доказать то, что хотелось, а может, он боялся проиграть тот финальный забег. В конце концов единственное объяснение, которое Лизель согласилась принять, был внутренний подростковый голос:

— Потому что он не Джесси Оуэнз.

И лишь когда Лизель поднялась уходить, она увидела, что рядом лежат три медали из фальшивого золота. Она постучала в дверь Штайнеров и протянула медали Руди.

— Ты забыл.

— Нет, не забыл. — Он закрыл дверь, и Лизель понесла медали домой. Спустилась с ними в подвал и рассказала Максу про своего друга Руди Штайнера.

— Он и правда болван, — заключила она.

— Ясно, — согласился Макс, но я сомневаюсь, что он дал себя одурачить.

После этого оба взялись за работу. Макс — за свою книгу рисунков, Лизель — за «Почтальона снов». Она уже приближалась к концу романа, где юный священник после встречи со странной и элегантной женщиной стал сомневаться в своей вере.

Когда Лизель опустила книгу на колени вверх корешком, Макс спросил, когда она думает закончить.

— Через несколько дней, самое большое.

— А потом начнешь новую?

Книжная воришка завела глаза к потолку.

— Может быть, Макс. — Она захлопнула книгу и откинулась на стену. — Если повезет.

* * * НОВАЯ КНИГА * * *
Это не «Словарь и тезаурус Дудена», как вы могли бы подумать.

Нет, словарь появится в конце этой маленькой трилогии, а сейчас только вторая часть. Часть, в которой Лизель заканчивает «Почтальона снов» и крадет повесть под названием «Песня во тьме». Как всегда, из бургомистерского дома. Только с той разницей, что теперь она пошла в верхнюю часть города одна. В этот день не было никакого Руди.

Выдалось утро, богатое и солнцем, и пенистыми облаками.

Лизель стояла посреди бургомистерской библиотеки с жадностью в пальцах и названиями книг на губах. В этот раз она освоилась настолько, что пробежалась ногтями по полкам — короткая сцена из самого первого визита в эту комнату — и, двигаясь вдоль полок, произносила шепотом названия многих книг.

«Под вишней».

«Десятый лейтенант».

Как всегда, ее соблазняли многие, но, походив по комнате добрых две-три минуты, Лизель остановилась на «Песне во тьме», скорее всего — из-за зеленого переплета: книги такого цвета у нее еще не было. Оттиснутая на обложке надпись была белой, и еще между названием и именем автора имелся маленький рисунок — флейта. Лизель выбралась с книгой из дома, по пути сказав спасибо.

Без Руди ей было довольно-таки пусто, но в то утро книжная воришка почему-то была счастлива в одиночестве. Лизель приступила к работе — начала читать книгу на берегу Ампера, на безопасном расстоянии от случайного штаба Виктора Хеммеля и бывшей шайки Артура Берга. Никто не пришел, никто не помешал, Лизель прочла четыре коротких главы из «Песни во тьме» и была счастлива.

Радость и удовлетворение.

От ловкой кражи.

Через неделю трилогия счастья завершилась.

В последние дни августа принесли подарок — вернее сказать, заметили.

Опускался вечер. Лизель смотрела, как Кристина Мюллер прыгает по Химмель-штрассе со скакалкой. Перед нею затормозил, отправив в занос братнин велик, Руди Штайнер.

— Есть время? — спросил он.

Лизель пожала плечами.

— Для чего?

— По-моему, тебе надо съездить со мной. — Руди бросил велик и пошел домой за вторым. Лизель смотрела, как перед ее носом крутится педаль.

Они доехали до Гранде-штрассе, где Руди остановился, чего-то дожидаясь.

— Ну, — спросила Лизель. — Что такое?

Руди махнул рукой:

— Смотри внимательно.

Понемногу они подобрались ближе и заняли позицию под голубой елью. Сквозь колючие ветки Лизель рассмотрела закрытое окно, а потом — прислоненный к стеклу предмет.

— Это?..

Руди кивнул.

Они потратили на спор немало минут, но наконец согласились, что это надо сделать. Книгу явно положили туда специально, и если это была ловушка, то стоило рискнуть.

Под напудренными синью ветвями Лизель сказала:

— Книжная воришка за это возьмется.

Она опустила велик, окинула взглядом улицу и двинулась через двор. В сумеречной траве были схоронены тени облаков. Ямы ли они, куда можно провалиться, или пятна сгущенной темноты, где можно спрятаться? В воображении Лизель соскальзывала в одну из этих ям прямо в жуткие лапы самого бургомистра. Эти мысли, по крайней мере, отвлекли ее, и под окном Лизель оказалась быстрее, чем могла надеяться.

Все опять было, как со «Свистуном».

Нервы лизали ей ладони.

Струйки пота рябили под мышками.

Подняв голову, она смогла прочесть название. «Полный словарь и тезаурус Дудена». На секунду обернувшись к Руди, она сказала одними губами:

— Словарь. — Он пожал плечами и вскинул руки.

Лизель действовала методично, подталкивая раму вверх и представляя, как все это может выглядеть изнутри, из дома. Она так и видела свою вороватую руку — как она тянется, толкает окно вверх, чтобы книга свалилась. Словарь подавался медленно, как срубленное дерево.

Есть.

Никаких резких движений, никакого шума.

Книга просто наклонилась к ней, и девочка схватила ее свободной рукой. И даже закрыла окно, аккуратно и плавно, а потом обернулась и пошла обратно по рытвинам облаков.

— Здорово, — сказал Руди, подавая ей велик.

— Спасибо.

Они покатили к повороту, и там важность этого дня настигла их. Лизель так и знала. У нее опять было то же чувство, что за ней наблюдают. Голос у нее внутри жал на педали. Два оборота.

Посмотри на окно. Посмотри на окно.

Она подчинилась.

Ей неимоверно хотелось остановиться — будто чесотка, жаждавшая ногтя.

Лизель поставила ногу на землю и обернулась на бургомистерский дом и окно библиотеки — и увидела. Конечно, следовало предполагать, что такое может произойти, и все равно Лизель не смогла скрыть потрясения, которое ввалилось в нее, когда она заметила за стеклом жену бургомистра. Прозрачную — но она там стояла. Как всегда, пушистые волосы; скорбные глаза, рот, гримаса выставлены напоказ.

Очень медленно Ильза Герман подняла руку — для книжной воришки за окном. Неподвижный взмах.

Ошеломленная Лизель не сказала ни слова — ни Руди, ни себе. Только встала поудобнее и подняла руку, отвечая женщине в окне.

* * * «СЛОВАРЬ ДУДЕНА», ТОЛКОВАНИЕ № 2 * * *
Verzeihung — прощение: оставление чувства гнева, враждебности или обиды.
Родственные слова: оправдание, извинение, милосердие.

На обратном пути они остановились на мосту и стали рассматривать тяжелую черную книгу. Листая страницы, Руди наткнулся на письмо. Он взял его и медленно перевел взгляд на книжную воришку.

— Тут написано твое имя.

Река текла.

Лизель забрала листок.

* * * ПИСЬМО * * *
Милая Лизель,
Я знаю, что кажусь тебе жалкой и претенциозной (найди это слово в словаре, если оно тебе не знакомо), но должна тебе сказать, что я не настолько глупа, чтобы не заметить твоих следов в библиотеке. Когда я обнаружила пропажу первой книги, думала, что просто куда-то ее засунула, но потом в пятнах света я разглядела отпечатки чьих-то босых ног.
Тут я не выдержала и улыбнулась.
Я была рада, что ты взяла книгу, которая принадлежала тебе по праву. Но тогда я подумала, что этим все и кончится, — и ошиблась.
Когда ты пришла опять, мне надо было рассердиться, но я не рассердилась. А в последний раз я тебя услышала, но решила не мешать. Ты всегда берешь только одну книгу, так что их хватит еще на тысячу визитов. Надеюсь только, что однажды ты постучишь в дверь и войдешь в библиотеку более цивилизованным путем.
И еще: мне правда жаль, что мы больше не можем давать работу твоей приемной матери.

Наконец, я надеюсь, что этот словарь будет тебе полезен при чтении украденных книг.
Искренне твоя,
Ильза Герман

— Поехали, что ли, домой, — предложил Руди, но Лизель не двинулась с места.

— Можешь меня тут подождать десять минут?

— Ясно.

Лизель пустилась обратно на Гранде-штрассе, 8. Оказавшись на знакомой территории парадного крыльца, она села. Книга осталась у Руди, но в руке у нее было письмо; Лизель терла сложенную бумагу кончиками пальцев, и ступени крыльца становились все круче. Четыре раза она пыталась постучаться в устрашающее тело двери, но так и не смогла себя заставить. Самое большее, на что ее хватило, — тихо приложить костяшки пальцев к теплому дереву.

И снова ее нашел брат.

Стоя внизу у крыльца с ровно зажившим коленом он сказал:

— Давай, Лизель, постучи.

Сбежав второй раз, Лизель скоро завидела вдалеке на мосту Руди. Ветер полоскал ей волосы. Ноги плавно плыли с педалями.

Лизель Мемингер — преступница.

И не потому, что стащила несколько книжек через открытое окно.

— Ты должна была постучать, — говорила она себе, но, хотя ее грызла совесть, не обошлось и без ребяческого смеха.

Крутя педали, Лизель пыталась что-то себе сказать.

— Ты недостойна такого счастья, Лизель. Никак не достойна.

Можно ли украсть счастье? Или это просто еще один адский людской фокус?

Лизель стряхнула с себя все раздумья. Она проехала мост и подстегнула Руди, велев не забыть книгу.

Они возвращались домой на ржавых великах.

Это был путь в два с небольшим километра, из лета в осень, из спокойного вечера в шумное сопение бомбежек.

Фильм Это очень забавная история

Главный герой фильма – 16-летний подросток Крейг. Он уже давно страдает от депрессии, и сегодня ночью чуть было не прыгнул с моста. От суицида его уберегла мысль о семье. Крейг приходит в больницу. Врач приемного отделения не посчитал состояние героя опасным, и отправил его домой. Однако Крейг убедил его, что ему нужна помощь прямо сейчас. Таким образом, парень попал в психиатрическое отделение для взрослых, так как в детском в это время шел ремонт. Когда герой попал туда, его проблемы, влюбленность в девушку лучшего друга и переживания из-за учебы, уже не казались ему такими серьезными, и он попросил доктора Минерву выписать его. Однако врач решил понаблюдать его минимум пять дней.

Работник лечебницы, Смитти, поручил одному из пациентов по имени Бобби провести для Крейга экскурсию, а после героя привели в его палату и познакомили с соседом, египтянином Муктадой, который никогда не выходил из комнаты. Родители Крейга были извещены о том, что их сын в больнице и пришли навестить его. Крейг попросил их, чтобы в школе не узнали, где он находится. За ужином Бобби познакомил новенького со своими друзьями и там же он увидел симпатичную девушку Ноэль. На следующий день во время завтрака Бобби вышел из себя, и доктор Минерва решила обсудить это на групповой терапии. Стало понятно, что Бобби нервничал из-за будущего собеседования в общежитие. После выписки ему нужно было где-то жить.

Крейг получил записку от Ноэль с предложением встретиться у телевизионной комнаты в семь часов вечера. Потом он поговорил по телефону с Нией – подругой друга Аарона, в которую был влюблен. Ниа выяснила, что Крейг в депрессии. Герой пришел в палату Бобби и узнал, что у того есть маленькая дочь. Крейг встретился с Ноэль и они сыграли в игру «вопрос-ответ». Выяснилось, что Ноэль тоже склонна к суициду. В кабинете восстановительной терапии Крейга попросили, что-нибудь нарисовать и герой сделал рисунок своего мозга в виде улиц города. Рисунок всем очень понравился, и Ноэль предложила ему встретиться в среду на том же месте.

Крейг связался с Аараном и понял, что у него совсем нет друзей. Во вторник Крейг увидел, как на Бобби в комнате для встреч кричала его жена. Крейг встретился со своими родителями, и папа напомнил ему об экзаменах в престижную летнюю школу, из-за которой Крейг переживал не меньше чем из-за любви к Нии. Бобби сообщил Крейгу, что провалил собеседование, а потом вышел из себя и начал все крушить. На встрече с доктором Минервой Крейг сказал, что стресс и подавленность бурлят внутри него, и он никак не может их выплеснуть, как это делает Бобби.

За ужином Крейг попытался выяснить у Бобби, почему он здесь. Он спросил, когда тот увидится со своей дочкой и Бобби ответил, что ей будет лучше без него. На это Крейг сказал, что он уверен, что девочке нужен отец, чем разозлил Бобби. Пациенты собрались, чтобы вместе помузицировать. Крейг не хотел брать музыкальный инструмент и тогда его сделали вокалистом. В итоге все были в восторге от его пения. Вечером Крейг мило поболтал по телефону с Нией, которая явно заинтересовалась им благодаря тому, что у него в отличие от Аарона были взрослые проблемы. Она даже попросилась прийти к нему, чтобы посмотреть, где он сейчас находится.

В среду утром Бобби разбудил Крейга и тайком вывел его из отделения. Они поиграли в баскетбол в спортивном зале больницы, а потом Бобби помог подобрать Крейгу правильные слова, чтобы пригласить Ноэль на свидание. Крейг опять попытался выяснить, что с Бобби. Оказалось, что Бобби уже шесть раз пытался покончить с собой. Когда Крейг вернулся в отделение, Муктада пытался выйти из палаты. Крейг выяснил, что Муктада любит египетскую музыку.

К Крейгу пришла Ниа. Она сказала, что порвала с Аараном и начала заигрывать с Крейгом. Герой отвел ее в свою палату, и они начали целоваться на кровати Муктады. Когда сосед вернулся в палату, Крейг так перенервничал, что его вырвало. Ниа выбежала в коридор, и Крейг выскочил вслед за ней. Он крикнул, что любит ее и Ноэль это услышала. В итоге вечером они не встретились. Утром Бобби навестил расстроенного Крейга и напомнил ему, что его жизнь гораздо лучше, чем его. Он также сказал, что нашел себе жилье.

Крейг увидел, как Бобби увлеченно разговаривает по телефону со своей дочерью и это вдохновило это. Он нарисовал картину для Ноэль и попросил девушку о встрече. Во время разговора с доктором Минервой, Крейг был в приподнятом настроении. Он сказал, что его жизнь намного лучше, чем у многих и ему нужно это ценить. Также он решил, что любит рисовать, а получать престижное образование, чтобы впоследствии стать успешным и богатым, ему больше не интересно. Крейг договорился со Смитти устроить вечеринку с пиццей в честь выписки его и Бобби. Смитти пообещал помочь с музыкой.

Крейг встретился с Ноэль и попытался все ей объяснить. Девушка простила его, и они вместе сбежали из отделения. Молодые люди выбежали на крышу больницы и там договорились пойти на свидание. В итоге они поцеловались. В отделении Крейг договорился с папой о доставке пиццы в больницу, а потом позвонил Аарану и попросил его об услуге. Аарон принес Крейгу пакет и попросил прощения за то, что повел себя некрасиво, когда узнал, что Крейг в психушке. Крейг в свою очередь попросил у него прощения за то, что пытался отбить Нию.

Крейг зашел к Бобби в палату и позвал его на вечеринку. Он также рассказал, что у него получилось позвать Ноэль на свидание, и оставил ему телефон, чтобы встречать в будущем. В комнате отдыха все танцевали и наслаждались пиццей. Крейг подошел и вручил Смитти пластинку из пакета, которую принес Аарон. На ней оказалась египетская музыка, и Муктада, наконец, вышел из своей палаты. Когда на следующий день Крейг выписывался, Смитти сказал ему, что Бобби ушел рано утром. Потом Ноэль спросила, как он себя чувствует и Крейг ответил, что чувствует, что преодолеет это. У него вновь появился вкус к жизни.

Книги, где умирает очень много людей

20 сентября 1948 года родился главный садист современной литературы – Джордж Мартин.

Хочется пожелать Мастеру крепкого здоровья и долгой жизни (чтобы он уже закончил всю серию, пока фанаты не перегорели!).

И предложить составить подборку книг, в которых герои постоянно умирают.

Если знаете такие истории – пишите в комментариях!

Джордж Р. Р. Мартин «Игра престолов»

Любимые герои, пардон, дохнут как мухи. Нелюбимые герои – тоже. Главные герои – обязательно. Второстепенные герои – всенепременно. Быстро – да. Медленно и мучительно – done. Случайно – не без этого. Смерти на любой вкус и кошелек онлайн бесплатно без регистрации и смс!

Если читали творение Мартина, маякните в комментариях – по кому из героев вы грустите больше всего.

Юй Хуа «Жить»

Очень пронзительная аутентичная история жизни одной китайской семьи, которая прошла долгий путь от зажиточности до нищеты. Наглый эгоистичный юноша проигрывает в азартные игры все папенькино состояние, оставляя большое семейство в прямом смысле слова без штанов. Неприспособленный к жизни бедняка, он еле-еле справляется с прокормом старенькой мамы, жены и ребятишек. В итоге, будучи реалистичным повествованием, книга показывает читателю жутковатую череду смертей одна другой горше… А время идет своим чередом, равнодушное ко всему.

Курт Воннегут «Колыбель для кошки»

Очень необычный сюжет получился у романа. Главный герой старательно изучает семью Феликса Хониккера, создателя атомной бомбы, изобретателя смертоносного вещества под названием Лед-девять и антиотца года. Дети ученого беспечно раздают крупицы Льда-девять направо и налево, совершенно не переживая о том, какую опасность это несет миру. Типичные недолюбленные дети. А в итоге, кульминация всего – смерть диктатора мини-государства, а потом и смерть всего живого, потому что… А вот когда прочитаете, тогда и узнаете, почему.

Гиллиан Флинн «Острые предметы»

История, начинавшаяся как беспросветно мутные будни молодой репортерши с алкогольной зависимостью, довольно быстро трансформируется в некролог, посвященный смерти маленьких девочек. Странные намеки, болезненные воспоминания, тяжелые вопросы, на которые нет ответа. И милашные подростки, за внешней няшностью которых прячется недетская темная натура. А также отношения матери и детей, в прямом смысле слова способные довести до смерти. В общем, тут очень сложно не спойлерить, поэтому лучше самим прочитать. Или посмотреть экранизацию в формате мини-сериала с Эми Адамс в главной роли.

Патрик Зюскинд «Парфюмер. История одного убийцы»

Смерть всегда была благосклонна к Жану-Батисту Греную. Он должен был умереть под грязным прилавком посреди вонючего рынка, но выжил. Его, странного и отвратительного младенца, хотели убить в детском приюте, но ничего из этого не вышло. Он должен был скончаться от ран и заражений после работы по обработке кожи и шкур, но чудом выжил, став лишь еще более отталкивающим внешне. Да, к нему смерть была благосклонна. А вот сам Гренуй никогда не видел проблемы в том, чтобы сеять вокруг себя смерть ради достижения поставленной цели.

Сьюзен Коллинз «Голодные игры»

Было бы странно, если бы в антиутопиях с играми на выживание не умирали пачками главные и не очень герои. Собственно, эти игры – не исключение. В отличие от «Королевской битвы» (давайте честно – с которой, как с кальки, Коллинз сняла костяк сюжета), здесь читателю не нужно переживать за каждого умершего трибута по отдельности, поскольку показаны они схематично и неявно. И это по-своему хорошо, поскольку в Голодных играх по правилам должен остаться всего один выживший из 24 участников… В Битве же Косюн Таками мастерски привязывает читателей эмоционально к каждому второму ученику, не оставляя шанса на равнодушие.

Чак Паланик «Колыбельная»

В стародавние времена у человечества был универсальный, легкий и доступный способ помочь людям уйти в мир иной, когда это необходимо – осиротевшему младенцу, мучающемуся болями старику, раненому воину, страдающей женщине. Достаточно был спеть тихонько милую колыбельную песенку, чтобы человек сладко заснул и больше никогда не проснулся. К счастью, текст смертоносной колыбельной затерялся в веках. Или нет? Или кто-то по ошибке напечатал песенку в книжке для чтения детям? А кто-то осознал силу слова и решил перекроить мир по своему вкусу и разумению?

Стивен Кинг «Мистер Мерседес»

Массовое убийство в самом начале романа = прямое попадание в сегодняшнюю подборку. Странноватый паренек, о котором ничего плохого никогда не подумаешь, в глубине души готов причинить море страданий совершенно незнакомым, невинным, случайным людям. И потому детективу на пенсии так сложно понять, кто именно стоит за кровавой расправой. Скромный работник магазина электроники, продавец мороженого, забитый сын распущенной матери-алкоголички – разве он похож на монстра?

Франк Тилье «Головоломка»

Замысловатое и запутанное повествование, в котором совершенно не понятно, кто умер на самом деле, кто умер в воображении главного героя, а кто не умирал в принципе. Завязка – в сложном суперсекретном квесте, на кону которого внушительная сумма наличными. Заполучить ее сможет только тот, кто пройдет все испытания, отгадает все загадки и отыщет все пасхалки. Финалисты квеста отправляются в заброшенную психиатрическую больницу, где творится дикая дичь и люди умирают вот просто так, без всякого предупреждения. Открытым остается только один вопрос: все действительно было именно ТАК?

Дж. К. Роулинг «Гарри Поттер»

Еще одна серия книг, где смертей – хоть ложкой ешь. Традиционно умирают прекрасные, полюбившиеся герои, над которыми рыдаешь больше, чем над смертями реальных знакомых людей (но это не точно). Наверняка вы все сейчас поняли, о ком речь, но спойлерить все-таки не будет – подрастает новое поколение будущих фанатов Гарри и его друзей.